год
Сделать стартовой Добавить в избранное Написать письмо Гостевая книга
Вернуться

Версия для печати  

На перекрестках истории


Малоярославец в дни войны


Воспоминания Елизаветы Михайловны Шик*

Семья Шик, 1939 г. Сидят (слева направо): Маша, Николенька, Наталья Дмитриевна, Лиза. Стоят Сережа, Дима.

Когда началась война, мы жили в Малоярославце. Уже через месяц после начала войны немцы начали бомбить Москву, летали они над нашим городом. А о бомбежке Москвы мы, ученики восьмого класса, впервые узнали в колхозе, где со школой были на каких-то сельскохозяйственных работах. Ночью было видно, что летят самолеты, а утром кто-то из проезжавших военных сказал, что Москву бомбили.

Я и моя сестра были в группе самообороны в школе; нам выдали противогазы, мы готовились быть санитарками. Были полувоенные учения, соревнования, нужно было бинтовать «раненых», носить их на носилках, оказывать еще кому-то первую помощь. По тревоге мы должны были являться в школу, чтобы гасить зажигалки. Но обычно тревогу давали уже после того, как самолеты пролетят. Мы слышали массивный специфический звук и понимали, что летит много самолетов. Тогда мы с сестрой, не дожидаясь сигналов тревоги, надевали противогазы на бок, уже в темноте, и шли в школу. Там сидели, ждали до утра, но обычно ничего не случалось. А однажды (в городе стояли зенитки, они стреляли по самолетам) какой-то самолет поймали и вели прожекторами, а он спикировал и посыпал зажигательные бомбы. Шел прямо вдоль шоссе, оно, видимо, было ориентиром, вслед за ним дома загорались, мы с крыши школы видели, как поднимаются огни. В центре города шоссе круто заворачивает, а самолет проскочил прямо, и горело уже там; мы посмотрели в сторону нашего дома с крыши — там не горит, мы домой не побежали. На школу тоже ничего не попало, это было немножко в стороне. В ту ночь сгорело, кажется, 8 домов.

С августа уже стали виднеться сполохи. Некоторые говорили: «Нет, это зарницы, это гроза, в августе часто бывают такие "зрелки"», как в народе говорили. Но это были уже фронтовые вспышки.

1 сентября кончились сельскохозяйственные работы, мы пришли в школу на занятия, я должна была учиться уже в 9-м классе. У нас был организационный час, пришла директриса: «Ребята, сейчас такая обстановка, надо поработать в колхозе, на месяц у нас занятия откладываются». Мы жили дома, ходили работать в ближайшие колхозы до 1 октября. В этот день мы опять собрались в школу, и опять всю школу отправили копать картошку, причем как раз в западном направлении, за 20 км от Малоярославца. Поехали вместе с учителями. Разместили нас в деревне, совхоз «Ильинский». 8 октября там появились беженцы: оказалось, что немцы уже в 60 км от Малоярославца в Юхнове, Малоярославец бомбят, так что не стоит нам здесь оставаться. А учителя молчат, потому что указаний не получали. Да, а накануне нас на поле обстрелял из пулемета немецкий самолет.

Ну, мы сказали «нет!», и отправились домой. Собрались группами и вышли на шоссе останавливать машины. Мчалась вереница военных машин, вышедших из окружения, почти никто не останавливался, но некоторые все-таки нас подобрали. Ехала я с несколькими девочками на каком-то бензовозе. Едут машины, и почему-то на них веточки зеленые. Думаю: зачем эти веточки, если это маскировка, то на шоссе их все равно видно? Оказывается, все было не так просто, потому что в какой-то момент и наша машина, и все машины, идущие впереди, свернули на обочину, заехали в лесок, там накидали еще немножко веточек и сказали: «Девочки, по кустам!». Мы спрятали головы, и тут бреющим полетом прошел самолет, прострочил не прицельно, но никого не задело. Потом водители сказали: «Все, мы очень оторвались от своей части, а у нас горючее, мы останемся их ждать, так что давайте, девочки, пересаживайтесь». Мы куда-то пересели, приехали в Малоярославец.

В течение нескольких следующих дней город сильно бомбили. Была объявлена эвакуация, но на следующий день немцы разбомбили железную дорогу (ее, в основном, и бомбили), так что фактически никто не эвакуировался. Уходили уже пешком, кто мог. Мама подумала: как нам уезжать? У меня дети, корова… в общем, это невозможно. Мы остались.

Уже начались обстрелы, мама решила уйти в деревню километрах в 8 от Малоярославца. Все жители города, у кого были родственники или знакомые, старались разойтись по деревням. В это время у нас жили две бабушки, они приехали из Москвы на дачу и уже не выбрались назад, когда стали Москву бомбить. Кроме того, две мамины тетушки жили в Малоярославце у другой хозяйки, а она ушла, дом заперла и их отправила к нам. С нами была Марья Николаевна, старушка, тайная монахиня, она жила у нас, как член семьи, и еще была Паша, домработница, за коровой ухаживала, это шесть только старушек, и нас с мамой было пятеро. Мама взяла нас и забрала еврейскую бабушку (папину маму), чтобы не оставлять в Малоярославце. Остальные остались в городе.

13 октября одна бомба упала в нашем саду, взрывной волной разрушило сарай и пристройку, но старушки не пострадали, только испугались.

Мы ушли из города, кажется, 10 или 11 октября, а 19 туда пришли, практически без боя, немцы. Около «нашей» деревни был небольшой бой, но не танковый, скорее, перестрелка. Мы лежали в сарае, смотрели, нам все было интересно. Потом немцы пришли в деревню, расположились, но вели себя вполне доброжелательно, никаких нам не чинили неприятностей. А бабушку мама поселила в другой деревне, но и там все прошло совершенно тихо, никаких сложностей не было.

Вскоре мы вернулись в Малоярославец. Все в городе утихомирилось, немцы там были только фронтовые, первоначально им не было никакого дела до того, кто еврей, кто не еврей, и что происходит с местным населением.

Местные жители перед приходом немцев, когда наши ушли, а немцы еще не пришли, занималось тем, что грабили склады. Все таскали соль. Я помню соседа дядю Ваню, он был хозяйственный мужик и нами руководил: «Пошли, там соль». Брали какую-то тару и шли. Соль была рассыпана, по ней все ногами ходили. Потом мы эту соль растворяли и выпаривали, потому что в таком виде она была непригодна для употребления. Однажды дядя Ваня пришел за старшей сестрой, которой было уже 18, она была у нас самая хозяйственная, и говорит: «Пошли, там овес». На санках Маша привезла 5-пудовый мешок лошадиного овса, причем на мешке была свастика. Овес мы потом мололи, жарили его на печке и заваривали кофе, мололи на ручной мельнице и варили из него кисель: заливали овес водой, настаивалось, и потом эту всю белую гущу процеживали и варили, очень было питательно и вкусно.

Было много брошенных домов, откуда люди уходили и оставляли двери открытыми, специально, чтобы если кто-то придет, что-то взяли, а дом не сожгли. На земле валялась брошенная замерзшая картошка, может быть, ее вытащили из дома потому, что она замерзла, причем она была не просто мороженая в нашем понимании. Подмерзшая картошка сладковатая, а если она замерзла до камушков, то из нее все сладости выморожены, и она становится сухой, жилистой и абсолютно безвкусной. Такую картошку клали в суп.

Позже валялось много убитых лошадей, попавших под обстрел, когда наши наступали. Немецкие лошади были ухоженные, холеные, люди ходили с топорами и отрубали себе от замерзшей туши по куску, варили конину. В городе это, конечно, быстро кончилось, а мы с братом Дмитрием (мне было 16, ему 14 лет), на лыжах ездили на разведку по окрестным лесам искать, где лежит убитая лошадь. Затем мы брали сани, топор, пилу, и уже не кусочек отрубали, а всю тушу разделывали, только голову оставляли, остальное все распиливали. Шла зима, мясо хранилось мороженым, и мама делилась с теми, у кого ничего не было.

Немцы, конечно, нам ничего не давали, рынок тоже не действовал, при них мы жили тем, что носили по деревням какие-то вещи, меняли на что-то — на картошку, на яички, на хлеб… на все, что давали, почти как побирушки. За хорошие вещи давали, например, зерно. Кто-то из приятелей где-то нашел ручную мельницу, на которой зерно можно было молоть не до муки, а до крупы, из крупы варили кашу. Так вот и прожили.

Малоярославец, ворота Свято-Никольского Черноостровского монастыря

Один раз была довольно страшная ситуация. Мама не участвовала в наших походах за продовольствием, у нее был туберкулез и она уже слабая была, но в этот раз она пошла с нами, может быть, потому, что боялась за нас. Мы пошли с младшим братом, которому было 11 лет, почему в тот раз с нами не было Димы, не знаю. В какой-то дальней деревне мы выменяли много картошки, везли ее на санках. Дорога была разбита машинами, и ехать было страшно трудно, долго, подъехали к городу уже в сумерках. Нужно было подняться на высокую гору с той стороны, что мы шли. Город стоит на высоком берегу, и мы подъезжали со стороны реки. Там на въезде стоит монастырь, он был занят немецкими частями, и нас сверху окликают: «Хальт!» — «Стойте!» В общем, нельзя в город идти, идите назад. А куда — назад? Куда нам зимой идти назад в темноте? Немцы что-то кричат и выпускают пару очередей в нашу сторону трассирующими пулями, не прицельно, для испуга, но близко. Тогда мама, которая знала немецкий язык, но не хотела его обнаруживать и с немцами не общалась, в этот момент, оттого, что сейчас детей застрелят, закричала по-немецки: «Не стреляйте, здесь дети!», в общем, что-то такое им объяснила. Высунулся солдат, посмотрел, видит, что действительно везут дети продукты, не партизаны, и сказал: «Я вас провожу». Провел нас до дома, уже был комендантский час, и мы были невредимыми, целыми.

Потом был еще такой эпизод. Незадолго до войны мне купили новые валенки. Сейчас не понятно, что в провинции валенки — это была главная зимняя обувь. До этого у меня были всякие, от кого-то достававшиеся, а тут они были новые, удобные, очень любимые. Однажды я иду по улице к своим друзьям. Рядом с ними был нежилой дом, в котором располагались немцы. Наш военнопленный (они тоже многие сотрудничали с немцами), в немецкой форме, но с белой повязкой и без всяких знаков отличия, говорит мне: «Пройдемте!» Я, конечно, перепугалась: а он показывает, что у него пистолет, и если не пройдем, то хуже будет. Мы входим в дом, там куча валенок навалена, он мне из них выбирает какие-то плохенькие и говорит: «Переобувайтесь, нам нужны валенки». Слава Богу, что только валенки! Я свои отдала ему, пришла домой в немецких. Такая была история.

Дом семьи Шик в Малоярославце. Фото 2001 г.

У нас в «большой» комнате жили их солдаты, в основном пожилые нестроевые, шоферы и слесари, ремонтировавшие машины. Много машин они загнали в сад. Солдаты были очень дружелюбны, как могли, общались, причем их комната была проходной, а две бабушки, мамины тетушки, жили за проходной комнатой и ходили мимо них. Ну, ничего, это все было как-то по-человечески, причем немцы часто оставляли какую-то еду в котелке, явно выставляли, нас подкармливали. В общем, никаких зверств тогда не было. И вот один офицер, который квартировал в соседнем доме, приходил к нашим немцам, но потом как-то зацепился за бабушку и приходил к ней поговорить. Ему побеседовать хотелось, поскольку она по-немецки разговаривала, им было интересно, как мы жили. Они говорят: «А что, у вас даже белый хлеб тоже был? Электричество было?» Потому что они видят, что лампочки есть, а в это время электричества не было, конечно. «Да, было электричество». А однажды они заговорили на какие-то политические темы, и бабушка ему глубокомысленно сказала: «Ну, фашизм и социализм — это родные братья и сестры», — ходила такая фраза. Он как стукнул кулаком по столу: «Не сметь так говорить!» Ушел и больше не приходил, мы боялись, что он пришлет кого-нибудь, но репрессий никаких не было. Но он, видимо, сам боялся, что солдаты услышат, какие разговоры он ведет.

А еще один, может быть, даже его денщик, приходил к нам и приносил очистки и помои для коровы, а ему что-нибудь надо было постирать. Мы зарабатывали еще и тем, что стирали на этих солдат, за стирку они приносили нам пару буханок хлеба. Паша спросила его: «Как тебя зовут?». А он гордо сказал: «наменлоссольдат» — неизвестный солдат, присоединив себя к немецкому солдатскому сообществу. 

В Малоярославце немцы были два с половиной месяца, они вошли в город в середине октября 1941 г. и под новый 1942 год их выбили оттуда. Сначала, как уже сказано, это были фронтовые части, но потом появились части уже тыловые, приступившие к насаждению немецких порядков. В декабре появились обьявления, что все евреи должны пройти регистрацию и получить какие-то распоряжения. Бабушка долго колебалась, идти ей или не идти, она беспокоилась, что за сокрытие соседям что-нибудь будет, это было опасно. Думали, думали, и все-таки решили, что лучше ей пойти, она сама, наверное, так решила. Пошла не в гестапо, а к коменданту города. Вернулась в восторге, он, говорит, так любезно со мной разговаривал, она по-немецки запросто с ним. Комендант похвалил ее берлинский акцент и сказал, что все будет хорошо. Но через два дня приходят жандармы, совершенно другого облика, и делают обыск, не во всем доме, только у нее. «Где ваши вещи? Что у нее в вещах?» Они золото, наверное, искали, у евреев же должно быть золото… Золота не было, был пакетик кофе, запрятанный в углу чемодана, его и забрали. Потом объявили, что бабушка должна явиться в гестапо, и мы тоже, как полукровки. Я читала у Рыбакова, что в других местах, если мать русская и дети православные, то вроде на них это не распространялось. Здесь ничего этого не было. Мама куда ни бегала, кому ни доказывала, что вот, мол, дети крещеные… По крови отец еврей — все.
Нас должны были куда-то отправить, но надо было явиться 24 декабря, а это канун Рождества. Два дня комендатура не работала, а 26-го наши уже взяли Калугу, Малоярославец оказался фактически в окружении, и все немцы моментально выехали. Остались какие-то заградительные части, и под новый год шла перестрелка, но уже было не до нас. Католическое Рождество, таким образом, нас спасло. Ну, не католическое, в общем, западное, 25 декабря.

Наши очень сильно обстреливали город, чтобы выбить остававшихся немцев. Какая-то их группа сидела в куполе на колокольне, а наша улица отходит от храма. (Собор Успенский, и наша улица называлась Успенская, потом была Свердлова, теперь снова Успенская.) Их выбивали оттуда и разворотили весь купол, потом замерзшие убитые немцы долго валялись на площади, пока их не вывезли. Стреляли по городу очень сильно, у всех вылетели окна, потому что был минометный обстрел. Мины рвутся, когда наталкиваются на препятствие. У нас сад, там ветки деревьев, и они в саду рвались. Одна мина долетела до крыши и разорвалась на чердаке. Была крупная дыра, но пожара не было, не загорелось. Мы ту ночь не спали, а было это в ночь на новый год.

У нас все окна были выбиты уже после первых бомбежек, и были вставлены зимние рамы. Получилось, что как-то раз от взрывной волны рама вылетела целиком, не стекла побились, а рама выпала, и мы поняли, что надо все рамы освободить, чтобы они вылетали, а стекла не выбивались. Повесили веревочки, и рамы падали на них, потом их возвращали назад, и у нас в одном-единственном доме наутро были окна, не заткнутые одеялами и подушками, а стекла сохранились. Наша смекалка помогла. Вставить же было негде — не только стекол, ничего не было.

Фронт далеко от Малоярославца не ушел, и мы все время боялись нового наступления немцев, это было очень реально. Мама боялась, в основном, за еврейскую бабушку и писала родственникам в Москву, чтобы приехали и забрали ее, потому что если один раз обошлось, неизвестно, обойдется ли в другой. А мы с братом шутили, что будет «второе пришествие» немцев.

Уже на второй месяц, как наши пришли, сестра пошла работать и стала получать продуктовую карточку. Потом появились карточки и у нас, но только хлебные, и опять мы продолжали ходьбу по деревням, причем уже и вещей-то не было. У Марьи Николаевны были такие больные ноги, что она не вставала, но, сидя в постели, из наших старых платьев она перешивала какие-то детские вещички, и мы носли их по деревням, меняли.

Потом начались занятия в школе. При немцах, естественно, занятий не было, школы были заняты под госпитали. Когда ушли немцы, под госпитали их заняли наши. Девочки-старшеклассницы ходили туда ухаживать за ранеными, поскольку мы уже были как бы медсестры, у нас даже были какие-то справки, что мы что-то умеем. Нас с сестрой не взяли, видимо, мы были «враги народа» и оказались не у дел. Было обидно. Все ребята были в армии, тогда уже брали 17-летних.

Учились мы в каком-то полуразрушенном здании парткабинета, по крайней мере, наш 9-й класс. Столы были сколочены самодельные, на крестах, а сидеть было просто не на чем. Было 2 или 3 табуретки, одна доставалась учителю, другую воровали ребята из младших классов, они над нами творили, что хотели, и все, на чем можно сидеть, утаскивали к себе. Так что мы просто стояли, кое-как одетые, раздеваться было холодно, и как-то записывали уроки. Обучение было достаточно специфическое, учителей не было, часть их уехала. Не помню, были ли все предметы, но справка об окончании 9-го класса у меня была.

А в 10-й класс я поступила уже в Москве на «подготовительное отделение» в Горный институт. День Победы встречала в Москве, с однокурсниками.

 


*Мы публиковали первую часть воспоминаний Е.М. Шик, посвященную ее отцу, священнику Михаилу Шику, в предыдущем номере нашего журнала.

[an error occurred while processing this directive]