год
Сделать стартовой Добавить в избранное Написать письмо Гостевая книга
Вернуться

Версия для печати  

Крупный план


Предназначено всем

 

Обсуждение книги «Дневники о. Александра Шмемана» в культурно-просветительском центре «Лествица» при церкви иконы Божией Матери «Всех Скорбящих Радосте» на Шпалерной улице. Санкт-Петербург, 16 апреля 2006г.

 

Ведущая —  Марина Михайлова, кандидат философских наук, автор и ведущая радио Санкт-Петербургской митрополии «Град Петров».

 

Марина Михайлова: Есть мнение, что это книга только для священников и незачем нам, мирянам, нагружаться этими проблемами. На самом деле невозможно сделать «Дневники»[1]  неким тайным писанием для посвященных, потому что сам отец Александр, по-видимому, дорожил тем, чтобы его мысли о христианстве стали известны всем людям. Никита Алексеевич Струве, издатель «Дневников», говорил, что для Шмемана эта книга — подобие письма, которое человек закладывает в бутылку и бросает в море. Ему очень хотелось, чтобы его книга оказалась прочитанной. Он понимал, что было невозможно выступить с этими словами немедленно, и оставил нам послание. Как говорил один великий писатель, Борхес, «всем людям должны быть по силам все мысли». Мы не можем считать, что есть что-то для специалистов, а что-то для народа. Если мы имеем дело с настоящей мыслью, настоящим высказыванием, то оно предназначено всем. Самая элитарная литература — это Пушкин, Шекспир, книги, которые все знают, их проходят в школе, но это самые избранные книги и самые трудные. Что касается богословия, здесь, по-видимому, действует тот же самый закон. Чем проще книга богословская, тем выше ее значение. И наоборот, чем сложнее язык, тем она сомнительнее.

Давайте обратимся к «Дневникам» Шмемана. Я сразу же хочу попросить вас время от времени прерывать меня и задавать вопросы. Если вы почувствуете, что с чем-то вы ну никак не можете согласиться, давайте тогда перейдем к обсуждению. Потому что в этом и заключен смысл «Дневников» — в том, чтобы православная мысль, наше самосознание оказалось пробуждено.

Сейчас у нас с вами удивительные дни начинаются, Страстная неделя. Понятно, что это время в Церкви особенное. Вот что отец Александр пишет в Великий Четверг: «Очень солнечно. Очень холодно — почти морозно. "Искушения" Страстной: во вторник — налоги. Вчера — разбирательство "дела" М.Р.»[2]. Это какие-то подробности жизни прихода, которые нам с вами не важны. Но смотрите, что он дальше говорит:

«Действительно, "образ мира сего" — в Церкви — "Сеченое сечется…", внизу — возбужденный  спор о каких-то 100 долларах, главное же — об обидах: "Почему он, а не я?" и т.д. Никогда не проходящее удивление от того, как это преспокойно уживается, как две "логики" просто не соприкасаются одна с другой, и это несмотря на то, что  все христианство, все в христианстве, особенно же в его "фокусе" — Страстной неделе, как раз об этом — о двух "логиках", приведших одна — к "странствию владычню", а другая — к "шед удавися"… Но вот кончается служба, и все без всякого труда возвращается в ту жизнь, судом над которой эта служба будет, пока ее будут служить»[3]

Он говорит о том, что есть две логики: люди пришли в Церковь, более того, они работают в Церкви. Наверно, каждый человек, который работает в церкви, в какой-то момент своей жизни переживает вот это изумление. Когда мы приходим, нам кажется, что уж тут-то все святые, а потом ты обнаруживаешь: да нет, все как везде. И вот Шмеман ставит вопрос: как это может быть? Те же самые люди, которые молятся на литургии Великого Четверга, начинают ссориться, что-то делить, выяснять какие-то мелкие-мелкие проблемы. Отец Александр говорит, что вся Страстная неделя есть рассказ о двух логиках, которые и приводят одна: к путешествию вслед за Христом и Его учениками, а вторая — к Иуде, который пошел и удавился. И как возможно, чтобы в сознании одного человека эти две логики жили? Он вроде бы верующий, православный, но в то же время как только он выходит за пределы храма, он тут же возвращается к логике «века сего», и так же, как все, бегает, крутится, суетится. Отец Александр и его ученики придумали даже термин «культурная шизофрения», который обозначает следующее. Что происходит с шизофреником, человеком больным? У него раздвоение личности, а иногда растроение, иногда и больше, он живет в нескольких режимах. Так не получается ли с нами то же самое, когда мы живем в нескольких режимах сознания, и у нас одна этика для храма, а другая для всей остальной жизни? Пафос Шмемана как раз состоит в том, что христианство должно перестать быть формой культурного досуга, а человек должен быть христианином в каждый момент своей жизни. Но это очень трудно, и трудно по разным причинам. Прежде всего, это, конечно же, факт нашей греховности и слабости, но, как ни странно, немало потрудилась и Церковь для того, чтобы создать этот разрыв.

На следующий день, в Великую Пятницу он пишет: «Все, как нужно, все, как всегда, в эти высокие дни… Суд над религией». Что это такое — «суд над религией»? Это очень важные слова, потому что мы привыкли думать, что религия — это очень хорошо, это свято. Но на самом деле свят только Бог, а всякая религия актуальна и ценна только в той мере, в какой она приводит к Богу. Тогда встает вопрос: а может ли возникнуть ситуация, в которой религия уводит от Бога? Тут мы все, конечно, скажем: «Да!», и приведем в пример — кого? Язычников. Скажем: вот язычники — они заблуждаются, а мы христиане — мы живем правильно. Тогда нужно сделать следующий шаг и посмотреть на современное состояние христианства: как оно живет, приводит к Богу или отдаляет от Него. Александр Шмеман был священником, он всю свою жизнь отдал Церкви, мы никак не можем его заподозрить в мелочном и злонамеренном критиканстве. Он жил и умер в Церкви. Он все время только и делает, что читает лекции, служит в храме, работает со студентами своими, он исповедует, причащает, он живет в Церкви, у него ничего не остается для себя. Но именно этот человек, который Церковь знает очень хорошо и служит ей, именно он указывает на то, что в современной ситуации возникает очень большое напряжение между Богом и религией, и иногда между Христом и Церковью. Я сразу уточню — Церковью в том виде, в каком она существует сейчас, по-человечески. Понятно, что Церковь Небесная вне всяких упреков, но когда Господь говорит Апостолу Петру, что врата адовы будут одолевать Церковь, но не одолеют, этими словами он предрекает очень сложный путь Церкви в мире. И здесь нужно сказать, что легких времен в христианстве не было, они всегда трудные, и мы сейчас тоже переживаем трудности. Для того, чтобы эти трудности преодолеть и двигаться дальше, мы должны видеть, где мы находимся. Во многом пафос «Дневников» отца Александра заключается в том, чтобы осознать, в какой точке исторической мы находимся, какие сложности мы переживаем сейчас. Так вот, я вам прочитаю сейчас, как отец Александр называет трудности, которые он видит в современном Православии. Очень грустно то, что за те двадцать лет, даже больше, что прошли с его смерти, ничего не изменилось. Как все было, так и осталось.

Отец Александр говорит:

«Для меня ясно, что "перемена атмосферы" в православии означает, прежде всего, способность взглянуть на себя со стороны, подлинную "самокритику", подлинное покаяние и обращение. (…) "Обновленцы" провалились потому, что видели только внешнее: кризис епископата (монашеского), формы богослужения. Поповский бунт, да еще поддержанный советской "охранкой". Гораздо серьезнее то, что в Православии — историческом — начисто отсутствует сам критерий самокритики. Сложившись как "православие" — против ересей, Запада, Востока, турков и т.д., Православие пронизано комплексом самоутверждения, гипертрофией какого-то внутреннего триумфализма»[4].

Признание ошибок приравнивается к разрушению основ истинной веры. Замечание Шмемана глубоко справедливо, как мне кажется, потому что нам свойственна некоторая некритичность к самим себе. Это же поразительно: очень часто можно прочесть, например, в какой-нибудь тоненькой книжечке про «ересь католицизма». Какой-нибудь безвестный человек, он, может, даже не священник, а просто интересующийся мирянин — и он пишет про «ересь католицизма». А это что значит? Это значит, что апостольскую Церковь, которой две тысячи лет, к которой, между прочим, принадлежит четвертая часть человечества, ведь католиков очень много, он взял и назвал ересью, сидя в своем маленьком уголочке. И считает, что поступает правильно — почему? Потому что они неправославные, а вот мы — православные, значит, у нас правильное исповедание, а все остальные живут в тяжелом грехе, и, конечно же, не спасутся. При этом такая позиция в данном конкретном случае по отношению к католикам особенно сомнительна, потому что это неповиновение нашим церковным властям! Московский Патриархат никогда не делал никаких заявлений по поводу «ереси католицизма». С католиками поддерживаются отношения, католики и православные взаимно признают друг друга как церкви, равные в своем апостольском достоинстве. Православные признают таинства католиков, католики признают наши, никто не говорит, что там что-то неправильно и не так. Значит, когда человек вот так кричит про «ересь католицизма», то он прежде всего нарушает православную церковную дисциплину. Он живет в этом православном триумфализме: я, православный, всех остальных научу, как жить.

Другой пример, я с этим сталкиваюсь на каждом шагу и очень удивляюсь. Во многих храмах нашего города не продаются книги отца Александра Меня. На каком основании? Если вы спросите, то какая-нибудь тетушка вам скажет, что он еретик. Тогда надо спросить у нее: «Почему вы так думаете? Вы читали его?» Нет, скажет, а зачем читать книги еретика? Она где-то это слышала, запомнила. Что получается: человек, который нигде богословию не учился, спокойно, уверенно объявляет еретиком другого человека, который был и остается священником Русской Православной Церкви, который является серьезным авторитетом во многих богословских сферах, а в специальных учебных заведениях по-прежнему рекомендуют его книги к прочтению. И я вас уверяю, что очень часто семинаристы идут по простому пути: если нет времени долго думать, берут батюшкину книжку, оттуда переписывают и подают свое сочинение, оно проходит. Тем не менее, человек может позволить себе оскорбление памяти священника Александра Меня. Почему это происходит? Из-за того, что в этом человеке глубоко живет комплекс триумфализма, который нами владеет и которым мы подпитываемся.

Дальше.

«Трагизм православной истории видят всегда в торжестве внешнего зла: преследований, турецкого ига, измены интеллигенции, большевизма. Никогда — во "внутри". И пока это так, то, по моему убеждению, никакое возрождение Православия невозможно. Главная же трудность здесь в том, что трагизм и падение по-настоящему не в грехах людей (этого не  отрицают…), а укоренен, гнездится в тех явлениях, которые принято считать, в которые принято верить как именно в саму сущность Православия, его вечную ценность и истинность»[5].

Далее о. Александр Шмеман перечисляет те свойства, которые он считает характерными качествами современного Православия. Это, во-первых, какое-то «"бабье" благочестие, пропитанное "умилением" и "суеверием" и потому абсолютно непромокаемое никакой культуре. Стихийная сила этого благочестия, которым можно жить как чем-то совершенно самодовлеющим, вне какого бы то ни было отношения ко Христу и к Евангелию, к миру, к жизни… Тут все слова "жижеют", наводняются какой-то водою, перестают что-либо означать»[6].

Вот это истинная правда, я вам скажу. Каждый из нас может привести таких примеров сотни, когда мы видим, что люди, которые стоят в церкви, не знают Евангелия. Много историй на эту тему. Например, однажды я слышала такое народное богословствование. Женщины стоят на ступеньках церкви, и одна говорит: «Ну, конечно, в церковь ходить надо, потому что, кто храм посещает, тому Господь даже деньгами дает». Другая женщина спрашивает: «А это как?» А та отвечает: «Да вот на Пасху читают такую притчу про то, что один человек пришел в первый час, другие в третий, в шестой, в одиннадцатый, и всем дали по динарию. Значит, усердие молитвенное вознаграждается Господом материально». Это просто фантастика: человек даже что-то слышал, знает притчу евангельскую, но все равно он это переводит в какие-то понятия своего языка и своей культуры. И когда ему предлагают образование богословское, то, как правило, он смотрит подозрительно, думает: «Да что они могут такого сказать...» Наше недоверие к культуре — это тоже симптом. Помните, в прошлый раз мы говорили про «Мастера и Маргариту», и с неизбежностью встал вопрос: «А можно или нельзя православному человеку читать такую книжку?» Я знала одну девочку, она училась в одном классе с моим сыном, так она категорически отказалась читать «Мастера и Маргариту», потому что она была верующей девочкой из практикующей православной семьи, и ей один батюшка сказал, что нельзя читать книжку, где одно из действующих лиц сатана, и она в это свято верит. Тогда «Фауста» ей тоже нельзя читать, и лермонтовского «Демона», и много чего другого тоже, вплоть до Библии, где сатана хоть и эпизодический, но все-таки персонаж. Получается, что такая большая часть мировой культуры окажется отсечена на каких-то удивительных основаниях, и мы ее не узнаем. И получается, что Православие в его современной исторической форме иногда даже враждебно всякого рода культурным проявлениям. Вот недавно московские православные протестовали против карточек. Там пенсионерам дают такие электронные карты, по которым можно получать скидки в магазинах, бесплатный проезд, еще что-то. Они протестуют, потому что говорят: «Сегодня вы нам эти карточки пластиковые дадите, а завтра будете зомбировать наше сознание». И самое-то удивительное, что священник Всеволод Чаплин выступает на стороне народа, хотя, на самом деле, может быть, лучше было бы народу объяснить, что у нас у всех давным-давно есть паспорта, трамвайные талоны, на них номера написаны. Ну и что, мы как-то зомбированы этим? Да нет. Кто психологически устойчив, тому ничего не угрожает, а кто неустойчив, тому стоит просто рукой помахать, и такое начнется... Очень грустно, что Православие в глазах остальной части населения земного шара становится прибежищем для всякого рода маргинальных персонажей: те, кто боится пластиковых карточек, — это, конечно, православные, и их нужно защитить и создать им комфортные условия. На самом деле, это очень грустно. Мир тяготеет к психологической норме и здоровью, а если мы будем создавать имидж православного как человека со страхами и болезненными наклонностями, это будет против нас.

Вопрос: К разговору о «еретичности» отца Александра Меня. После его убийства Патриарх в некрологе выразил соболезнование, вместе с тем отметив, что между ними были разногласия. Может, поэтому в православных лавках нет его книг?

Марина Михайлова: Сам по себе оборот речи «хотя мы не во всем согласны» — ведь это же совершенно нормально. Если мы посмотрим на историю Церкви, то мы увидим, что все вселенские соборы проходили в режиме острой богословской дискуссии. Просто у отцов по разным вопросам возникают разные мнения, они иногда очень остро противоречат друг другу. Но, тем не менее, те люди, те епископы, богословы, которые высказывают эти мнения, все остаются в лоне Церкви. Мне кажется, отношение к отцу Александру Меню связано со стойкими рецидивами советского сознания. В то время говорили: «Учение Маркса всесильно, потому что оно верно». Это я запомнила на всю жизнь. В этой фразе потрясающая логика. Что-то объявляется всесильным и верным, и одно обосновывается через другое, это по любому учебнику школьной логики недопустимо. Поскольку мы все жили в представлении, что истина только одна, то, что ей противоречит, считалось очень вредным. Когда произошло крушение коммунизма, то народ пошел — куда? — в Православную Церковь, потому что нужна была система ценностей, и Православие ее предлагает, но ужас-то в том, что когда люди пришли в церковь, то они не принесли туда смирение сердечное. Потому что должно было бы быть так: «Я пришел, и вы меня научите». А вместо этого люди пришли и сказали: «Мы пришли, и мы знаем». И вот возникает такая штука: пусть хоть кто-нибудь скажет что-то не совпадающее с его взглядами — и постсоветский человек сразу объявляет это вредным, ненужным, опасным. Как мне кажется, это вопрос внутреннего состояния людей. Мы еще пока не можем осознать, что истина, может быть, и проявляется в многообразии мнений. Как с этим бороться — я не знаю. Возможно, за счет роста общей культуры, но с этим тоже оказывается сложно.

Давайте о другом немного почитаем. Когда о. Александр Шмеман размышляет о том, что же делать и как искать выход из этой ситуации, он указывает несколько путей. Например, он говорит о том, что Православие может и должно обратиться лицом к культуре. Для того чтобы состоялось изменение нашего внутреннего состояния, нам, может, важнее Пушкин и Шекспир, чем какие-нибудь благочестивые сочинения XIX века. Шмеман говорит, что «русские не любят, но влюбляются»[7]. Интересно, что русское сознание подвержено такому романтическому интересу к книжке. Помню, у меня в юности тоже так было. Я открывала любую книгу и думала: «Вот сейчас-то я и узнаю истину». А потом оказывается — нет, ответов нет, надо дальше искать. Отец Александр продолжает: «Мы все время влюбляемся, даже в Гегеля и Маркса. На вершинах русской культуры это, несомненно, так… Во имя Пушкина нельзя ненавидеть и резать и сажать в тюрьму, а во имя "Типикона" очень даже можно»[8]. «Типикон» — это книга богослужебных правил, устав, который помогает регулировать богослужение. Во времена моей молодости было в среде православной даже ругательное слово — «типиконщики». Это такие суровые личности, которые готовы всякого, кто не соблюдает «пункты», уничтожить и изгнать.

Значит, Пушкин необходим. Почему это так? Вероятно, потому, что всякое настоящее искусство — литература, музыка —  всегда обладает открытой структурой. Когда мы читаем хорошую книгу, то эта книга чаще всего заставляет нас думать и ставить вопросы, она не дает нам ответы и рекомендации. Книга является «сборником» вопросов, и она заставляет наше сознание, наше сердце (что, может быть, важнее) работать дальше. Именно потому люди так любят хорошие книги, слушают хорошую музыку, что это некоторый стимулятор для духовной жизни. Искусство никогда не является средством принуждения и насилия. Скорее, наоборот, оно позволяет нам раскрыться и дальше уже самостоятельно двигаться и творить. Отец Александр Шмеман об искусстве говорит в записи о посещении Национальной галереи в Вашингтоне:

«Этот музей просто потрясает: в комнате Рембрандта (ап. Павел!) почти физически чувствуешь, в чем смысл искусства: в очищении, в возношении, в прикосновении к чистой, беспримесной радости»[9].

Вот смотрите: он едет в музей, между прочим, на шестой неделе Великого поста. Когда я много лет назад читала замечательную книгу Шмемана «Великий пост», меня  поразило замечание, что во время поста важнее всего посмотреть, что вы читаете, что вы слушаете. Уж обязательно надо выключить телевизор на эти семь недель. Отец Александр говорит, что не обязательно читать книги духовного содержания. Может быть, во время поста есть смысл просто прочесть классический роман, который вы давно хотели прочесть, но не читали. Меня это потрясло, потому что мне казалось, что путь должен быть только один, монашеский. Вот пост — читай Библию, и ни шагу в сторону. И вдруг он говорит: нет, почитайте роман Достоевского, вы давно хотели его прочитать, да не было времени. Вот смысл искусства — «очищение, возношение, прикосновение к чистой, беспримесной радости».

Практически те же самые слова отец Александр говорит о богослужении, о Литургии. Один из его постулатов, который проходит красной линией через все «Дневники»: он противопоставляет богословие и богослужение. К современному богословию чаще всего он относится весьма критически. Почему? Потому что, как он считает, наше богословие приняло язык науки и взяло за правило разговаривать научными терминами, что на самом деле уводит нас от смысла богословия, потому что слово о Боге не может быть научным, здесь возникает радикальное противоречие между предметом слова и языком. О Боге можно говорить только языком высокой поэзии и молитвы и ни в коем случае не делать из Него объект исследований. А вот современное богословие часто страдает именно таким «научным» дискурсом, который часто является абсолютно неудовлетворительным. Напротив, богослужение — это как раз и есть вот то самое очищение, возношение и прикосновение к высокой радости, потому что сам строй богослужения, сам его смысл должен приводить нас к созерцанию Божественной тайны и непосредственному контакту с Христом Богом. Поэтому отец Александр как раз богослужению придает очень большое значение и всегда говорит о том, что в самом богослужении уже есть все, что человеку надо знать о Боге. При этом не обязательно переводить все это в рациональный план — тогда окажется довольно плоско и неправильно. А вот если мы можем войти в богослужение, отдаться этой радости и красоте и молиться по-настоящему, вводить в свое сердце то, что предлагается Церковью, тогда мы окажемся с Богом, и это может качественно изменить нашу жизнь. Это совсем не значит, что не надо ничего понимать, наоборот, чем лучше мы знаем службу, чем лучше мы в ней разбираемся, тем полезнее.

О самом богослужении Шмеман тоже пишет очень интересно, он говорит о том, что присутствовал на замечательной Литургии в одном канадском приходе, где много молодежи в церкви и так хорошо там поют. Потом попадает он на другую службу. «После этого архиерейская обедня (в которой участвую) кажется настоящим падением. Эти нахальные иподиаконы, разбрасывающие орлецы, "номера" хора (имеется в виду "концертность" пения. — М.М.), "рычание" (вместо нормального чтения — ред.) Апостола[10], все это — привычное с детства! — ударяет по нервам, как предательство»[11]. Это слова довольно жесткие по поводу того, каким бывает иногда современное богослужение. Вместо того чтобы раскрывать нам тайны божественные, оно их скрывает.

Мы снова возвращаемся к вопросу: нужен церковнославянский язык в церкви или нет?

Из зала: Нужен!

Марина Михайлова: Конечно, нужен! Но, с другой стороны, — а имеем мы право служить по-русски? Вот в этом-то как раз все дело, потому что понятно, что мы с вами, скорее всего, пойдем на церковнославянскую Литургию, раз мы уже ее знаем, и полюбили, и что-то понимаем. Многие из нас читают Евангелие накануне похода в храм, а кто-то, возможно, столько раз прочел Евангелие, что по-церковнославянски понимает с двух слов. И мы пойдем туда и будем слушать этот древний язык и наслаждаться богослужением. Но что же делать человеку, который хочет прийти к вере, но не может? Вчера, сегодня я хожу по улицам и очень радуюсь, потому что вижу — народ идет с вербой, причем народ такой, что не скажешь, что сильно церковный. В храме сегодня у нас было столько людей, и, может быть, многие пришли в первый раз и не знают, куда встать, как креститься. И вот тут возникает вопрос о том, что надо, чтобы этим людям что-то было понятно во время службы. Потому что иначе возникнет та самая шизофрения: пришел, все святое, ничего не понял, пошел домой, через год приду еще. А если бы этот человек услышал чтение Евангелия по-русски, пение молитвы понятное, может, это заставило бы остаться, прийти еще раз. И это проблема, потому что церковь не хочет быть открытой сегодня. Нам все время кажется, что мы будем жить в своем благословенном средневековье и все хорошие люди, конечно, придут к нам, их к нам приведет Господь. Но при этом мы можем либо облегчать Господу дорогу, либо ее, наоборот, затруднять всеми несоответствиями в языке. Это тема для размышления. Иногда говорят: наши епископы не хотят перехода на русский язык. Так вот, я вас уверяю, что многие епископы этого хотят, но они не чувствуют готовности народа. Они видят в нас таких фундаменталистов, которые держатся за букву и от этой буквы не отступят.

Вопрос о праздновании Пасхи по двум календарям, западному и русскому.

Марина Михайлова: Да, мы живем вместе с западными христианами, но, мне кажется, праздники — просто вопрос дисциплины. Мы не можем представить ситуацию, когда человек живет в двух семьях.

Вопрос: Правильно, что же ему тогда выбрать?

Марина Михайлова: Я думаю, выбрать ту, куда привел Господь. Потому что есть люди, которые родились в католической традиции, но многие из нас родились в православных семьях, а кто-то сознательно пришел к Православию. Поэтому нам, по-видимому, лучше оставаться там, куда Господь нас призвал, и на своем месте делать свое дело.

Для меня в книге отца Александра Шмемана одна из самых важных вещей — это проповедь радости. Отец Александр много говорит о том, что христианство потеряло радость.

«Что потеряло христианство, прежде, чем "отшатнулся" от него им вскормленный мир и начал суд над христианской верой?»

То есть: в чем причина разрыва между Церковью и народом?

«Оно (христианство) потеряло радость, но опять-таки, не радость "природную" (как и природную любовь), не радость-оптимизм, не радость от земного счастья, а ту Божию радость, о которой Христос сказал, что ее никто не отнимет от нас. Только эта радость знает, что любовь Божия к человеку и миру не жестокая, знает же потому, что сама от того "абсолютного" счастья, для которого создал нас Бог. Христианство (не Церковь в своей мистической глубине) потеряло свое эсхатологическое  измерение, обернулось к миру как "закон", "суд", "искупление", "мздовоздаяние", как религия "загробного мира", по сути — запретило "радость" и осудило "счастье"»[12].

Смотрите: получается, что христианство — это радость и любовь, а исторически оно иногда оборачивается к людям как религия законности, как процесс, который ведет против каждого из нас Господь. «Мир создан Счастьем и для счастья, и об этом счастье все в нем "вещает", все к нему призывает, все о нем свидетельствует самой своей "хрупкостью". В падшем, утерявшем счастье, но о нем тоскующем, им — несмотря на все — живущем мире христианство открыло и даровало счастье, его во Христе как "радость" исполнило. И потом само же "закрыло"… если на какую-то минуту (длящуюся, тайно и подспудно, в святых) Церковь победила мир, то победила только радостью и счастьем. (…) Христианство прекрасно. Но именно потому, что оно прекрасно, совершенно, полно, истинно, — приятие его и есть прежде всего приятие этой прекрасности, то есть полноты, Божественного совершенства. Между тем сами христиане, в истории, "раздробили" его, стали и сами воспринимать его, и другим предлагать — по "частям", и по частям, часто не отнесенным к целому»[13].

 

Отец Александр говорит в одном месте, что единственный грех и самый большой грех — это мелочность, потому что все христианство говорит о Христе Боге, только о Нем, о том, как Он нас возлюбил и как мы можем ответить любовью и верностью, раскрыться и жизнь свою Ему предложить. Если вместо этого мы начинаем размышлять о каких-то маленьких проблемах, это печально, потому что мы этими частностями закрываем от себя целое, и тогда мы закрываем Христа от мира, а это опасная ситуация, это наш грех.

«Дневники» — это, конечно, книга для медленного чтения. Я знаю людей, которые уже несколько раз перечитали эту книгу Шмемана и снова перечитывают.

 

Сам Шмеман не любил исповедовать, говорил, что во всех этих «духовных» разговорах много психологии и очень мало веры. Шмеман страшно не любил слово «проблема». Люди приходят на исповедь, а батюшка говорит, что проблемы — это то, что принадлежит земле и земному, и наши проблемы неразрешимы. Но если человек верует, если он действительно с Богом, то у него проблем в каком-то смысле нет. Это не значит, что Господь все наши немощи, тяготы и напряжение с ближними просто устранит за два дня. Но вот мы смотрим, например, на пьющего. Для России это проблема номер раз, у каждого из нас есть друг или родственник, которого надо спасать. И что же? Мы будем терпеть и ждать, молиться за него, и проблема будет решена, но не так, чтобы за два дня все стали здоровыми и счастливыми, а так, что мы сможем видеть перспективу.

Когда обсуждались «Дневники», я была удивлена тем, что многие священники сказали: пора нам разделить как-то исповедь и причастие… Может быть, есть смысл заменить наши стояния в очереди общей исповедью, как это в некоторых храмах делается. Например, у владыки Антония в Лондоне были общие исповеди, когда священник выходил и говорил: «Братья и сестры! Мы согрешили перед Господом…» — и дальше говорил о грехе, о правде Божией, о покаянии. И вперед.

Все люди разные. Когда мы говорим о духе «кондового» Православия, то надо иметь в виду, что оно проникает во все возрастные группы, более того, оно пронизывает все образовательные уровни. Иногда бывает, что человек доктор наук, но как начнет говорить о Православии, то наступает просто ужас, потому что у него какие-то странные представления, и он за них держится.

Вопрос: Когда я читала эту книгу, то испугалась, что она разделит священников.

Марина Михайлова: Что касается раскола, размышлений о том, не получится ли так, что книга будет камнем преткновения, то помните, что говорит Господь? Он говорит о краеугольном камне, что он одновременно будет и камнем разделения. Всякое правдивое слово очень опасно, в каком-то смысле это всегда провокация. Наш мир устроен таким образом, что полуправда-полуложь нас портит, но когда кто-то говорит правду, это всегда обидно. С другой стороны, мы можем различать ситуации частные и общезначимые. Если речь идет о личных отношениях между людьми, промолчать и сдержаться гораздо лучше, чем «правдиво» так сказать: «Знаешь, как ты мне надоел». Нет, тут надо быть дипломатом до конца и не обижать ближнего своего. Но от того, будет ли воспринято то, что Шмеман говорит, зависит судьба нашей церкви и христианства вообще. Об этом надо подумать. Мы всегда говорим, что все очень хорошо, а может оказаться, что это не так. Речь идет о том, может ли Православие стать более радостным, здоровым, жизнеспособным. Поэтому мне кажется, что эту книгу хорошо бы прочитать всем. Другое дело, что мы в России всегда люди крайностей, народ горяч и руководствуется какими-то простыми мыслями. Но я надеюсь, что эти времена прошли. При всех негативных моментах перестройки есть у нее одна хорошая черта: сейчас как-то более распространена множественность мнений.  

 

Запись и расшифровка диктофонной записи

Натальи Румянцевой. 17–25 апреля 2006 г.

Редакционная версия — журнал «Дорога вместе».

Печатается в сокращении.


 

[1] Шмеман А., прот. Дневники. 1973–1983. М., 2005.

[2] С. 356.

[3] С. 356–357.

[4] С. 108.

[5] С. 108.

[6] С. 109.

[7] С. 81.

[8] С. 81.

[9] С. 353.

[10] Апостол — так для краткости называют в церковной среде чтение книги Деяний и Посланий св. Апостолов — Прим. ред.

[11] С. 351.

[12] С. 571

[13] С. 572.

 

 

ВверхСчетчики

                Рейтинг@Mail.ru  


Счётчик © 2001 - . «Дорога Вместе»
Web-Master