год
Сделать стартовой Добавить в избранное Написать письмо Гостевая книга
Вернуться

Версия для печати  

Точки зрения


Путь к свободе — путь к Богу
 

Лилия Ратнер

Для многих людей моего поколения поиски Бога начинались с поисков свободы, свободы гражданской, социальной, политической. Чувствовать ее отсутствие я начала довольно рано.

Помню, внимание мое детское приковано к странному поведению родителей: разговоры шепотом, намеки, непонятное чувство тревоги. Помню внезапный распад семьи моего дяди, брата матери. Он был крупный инженер, награжденный одним из орденов Ленина, имевший персональную машину. Сначала исчез он, потом его жена, остались две девочки, примерно мои ровесницы. Их разобрали родственники. Моя мать часто ездила обихаживать одну из них (ее взял брат матери — холостяк). Мама брала меня с собой. Иногда она отправляла посылки по почте куда-то. Я читала адрес и запомнила страшноватое слово «Потьма». В нем были пот и тьма. Много лет спустя, совершая паломническую поездку в Дивеево, я увидела дорожную табличку с этим словом. Она предваряла нечто серое, бетонное, обнесенное колючей проволокой, снабженное вышками. И это было всего в 200-300 км от Москвы, а мне-то казалось раньше, что на краю света! Там тетка, жена дяди, провела 8 лет как жена врага народа. Дядя же был расстрелян. Впоследствии я прочла протоколы его допроса в книге Л. Фейхтвангера «Москва, 1937». Дядя и его подельники признавались в том, что были шпионами, диверсантами и т.д. Ложью, самооговорами так и разило от этой книги.

Конечно, детство и юность мои протекали, как у всех, — я была пионеркой, комсомолкой, верила в Сталина почти как в Бога, но чувство страха и непонятной вины пронизывало сознание. Эти чувства были иррациональными. Я почему-то инстинктивно понимала, что родителей расспрашивать об этом нельзя. Помню, что несмотря на то, что семья была атеистическая, я верила в Бога, совсем в раннем детстве молилась Богу в постели перед сном о здоровье родителей, об успешном ответе на экзамене. Конечно, я не задумывалась о том, где Он, где Его искать, да искать-то было негде. Никаких книг, ни Библии, ни Евангелия, нигде не было и в помине.

В старших классах я начала недоумевать: почему я не могу читать то, что хочу,  смотреть картины, какие хочу, да что там — думать, о чем хочу! Я помню газеты с огромными заголовками и статьями на всю страницу: «Менделисты-морганисты», «Безродные космополиты», «Врачи-убийцы». Во всем этом была какая-то ложь и, одновременно, угроза. Я расспрашивала старшего брата, а он объяснял мне, что это такое на самом деле. Откуда он знал, не понимаю, наверное, сам додумался. Запомнилось мне убийство Михоэлса. Это был великий артист и руководитель еврейского театра. Я его никогда не видела, в театр этот не ходила, т.к., к сожалению, не знала языка. Ходили родители. Михоэлс был председателем Еврейского антифашистского комитета. Погиб он как-то странно. По словам газет и радио, попал под машину. Мы с подругой почему-то захотели пойти на гражданскую панихиду, которая проходила в здании, где тогда помещался театр на Малой Бронной. Помню морозный вечер, длинную очередь на улице перед входом в театр и печальную еврейскую мелодию скрипки, которая неслась с крыши театра — там играл невидимый снизу скрипач!

Целой эпохой в становлении моего мировоззрения было так называемое «дело врачей». Родители мои были врачами, отец горел на работе, создавая замечательную поликлинику, вторую после Кремлевки. Он был в ней заведующим рентгеновским кабинетом. Мать — зубной врач. Они всегда лечили всех соседей по коммуналке, всех моих друзей. И, конечно, совершенно бесплатно. Отец говорил: «Я не наживаюсь на чужих страданиях». Все любили их, я это хорошо знала. И вдруг все изменилось. Газеты запестрели заголовками: «Врачи-убийцы». В этих статьях «разоблачались» крупнейшие врачи — профессора, лечившие членов правительства.  Почти все они были евреями. Они обвинялись в том, что сознательно отравляли своих пациентов. Мой отец, беспартийный коммунист, верящий в советскую власть, впервые сказал вслух: «Врач не может быть убийцей».

Соседи по коммуналке начали просить так называемых агитаторов, которые приходили агитировать за единственного кандидата в депутаты Верховного Совета: «Расскажите нам о врачах-убийцах. А то у нас в квартире тоже врачи живут».

После смерти Сталина этих врачей реабилитировали и освободили, и об этом была маленькая заметочка в газете. Помню, я прибежала с ней к отцу счастливая, а он вдруг помертвел. Только много позже я поняла его реакцию — это было крушение всего, во что он верил всю жизнь.

На первом курсе института меня и мою подругу один молодой человек пригласил в студенческий литературный кружок, где читали стихи, свои или известных поэтов. Однажды он пришел, стал перед всеми на колени и сказал: «Ребята, я вас заложил, за вами придут». И действительно, вскоре пришли. Правда, девушек он пожалел, заложил только одну. Всех арестовали, дали по десять лет. Они просидели четыре, после смерти вождя народов их выпустили и реабилитировали. Молодого провокатора звали Феликс Карелин. Это имя многим известно — он стал впоследствии известным христианским деятелем. А тогда он успел рассказать, что его вызвали в органы, сказали: «Твой отец расстрелян как враг народа, то же будет с твоей матерью, если не поможешь нам». Его тоже посадили, причем в камеру с уголовниками, и заставили стучать на них. Уголовники его быстро раскусили, вовлекли в карточную игру, он проиграл, его заставили убить человека. Он убил, получил пятнадцать лет, отсидел и вышел после всех своих товарищей. Одним из жертв его доносов был Илья Шмаин, тогда восемнадцатилетний студент университета, математик, впоследствии известный священник.

Неудивительно, что после этой истории я почти заболела манией преследования. Мне было страшно оставаться вечерами дома, хотелось быть где-то, где многолюдно, светло, весело. Я почти каждый вечер ходила в театр, консерваторию. А потом, идя домой, непрерывно оглядывалась — казалось, кто-то за мной идет, следит.

Я училась в Полиграфическом институте, в котором готовили художников книги. Я любила и литературу, и искусство. В институте была довольно свободная, либеральная, не слишком идеологизированная атмосфера. Преподаватели были интеллигентны, некоторые учились еще во ВХУТЕМАСе[1]. Однажды мы посетили выставку графики и оставили легкомысленную запись в книге отзывов о том, что работы А. Герасимова, тогда бывшего президентом Академии художеств, нам не понравились. И подписались: «Студенты Полиграфического института». На следующий день в деканат пришли «товарищи» и потребовали, чтобы немедленно нашли «подписантов» и исключили. Но наши добрые наставники дело как-то замяли.

Для дипломной работы я выбрала книгу М. Пришвина «Моя страна», почувствовав, что в ней описан метафорически, иносказательно духовный путь глубоко религиозного человека. Пришвин писал: «О природе пишу, сам же о людях думаю». Нужно было проиллюстрировать книгу, напечатать ее в типографии и написать объяснительную записку с обоснованием своей концепции. Свое видение этого текста я изложила в целом трактате, предварив его эпиграфом — цитатой из одного из рассказов автора: «Родина — это не то место, где человек родился, а то, где он обрел себя». Тот, кто помнит кампанию против так называемых «безродных космополитов», поймет, какой грозной опасности я сама себя подвергала. Руководитель моего проекта это хорошо понимал, будучи сам когда-то бит за формализм. Он умолял меня эпиграф снять. Но я уперлась и его оставила, видно, всегда была максималисткой. Тогда на защите он выступил против меня, сказав, что я извратила дух прекрасного природоописателя, напридумывала нечто, чего в книге в помине не было. Но комиссия была снисходительна к юной «космополитке», и диплом мне зачли.  На выпускном вечере бедняга-руководитель со слезами на глазах просил у меня прощения, говоря, что я не понимаю, какой опасности подвергаю себя, его, да и весь институт!

Следующий важный этап моей жизни, о котором хочется рассказать, — это когда я уже стала профессиональной художницей, была принята в Союз художников. Обычно этого события ждали лет двадцать. А меня приняли чуть ли не сразу после окончания института. При Горкоме[2] художников-графиков открылась студия под руководством Элия Михайловича Белютина. Там знакомили с современным искусством! Мы были совершенно лишены знаний о нем. Искусство кончалось на импрессионистах. Уже Сезанн был под запретом! О том, что происходило в наше время, мы не имели ни малейшего понятия. И вдруг появляется человек, еще совсем молодой, художник, явно харизматическая личность, способный увлечь и, главное, приоткрыть щелку в новое искусство, которым давно уже живет весь мир. Начиналось обучение с того, что из нас выбивали «старье». Приемы были сногсшибательные: мы рисовали левой рукой, осваивали новое пространство, называемое несколько туманным термином «барельеф», писали то в «синем», то в «красном» ключе. Печатали гравюры подошвами кед и делали еще многое другое — не совсем понятное, но безумно увлекательное. На лето мы выезжали всей студией в дом отдыха или же фрахтовали пароход и плавали по Оке или Волге. Ночью мы плыли, а днем приставали к какому-нибудь маленькому русскому городку и разбегались по нему с огромными подрамниками и писали до темноты. Вечером возвращались на корабль и выставляли на палубе написанные за день холсты и обсуждали их. После всего этого пели под гитару удивительные песни, которые приносили наши мальчики и которые раньше никто не слышал, да и имя автора было так необычно — Булат Окуджава. И если представить себе светлые летние ночи, берега, покрытые цветущими деревьями, нашу молодость, влюбленность в искусство, то можно понять, как мы были счастливы! Так продолжалось года три, пока наш шеф не начал куда-то исчезать. Возвращался он необычно возбужденный и говорил: «Друзья! Скоро мы все будем академиками, у нас будут дачи, машины и т.д.» Мы как-то насторожились:  уж очень эти слова не вязались с тем романтическим и бескорыстным отношением к искусству, которое он прививал нам раньше и которое больше по душе молодости. Оказалось, что его вызывали в МК партии и выспрашивали подробности о наших занятиях. Все это было, как ему казалось, вполне поощрительно — нам даже выделили помещение для выставок. Первая разместилась в Доме учителя на Большой Коммунистической улице и называлась «Абстракционисты на Коммунистической»(!). На вернисаж приехало видимо-невидимо народу, очень много иностранцев. Работы были сенсационны, не столько по качеству, сколько по языку и манере.

Но все это было прелюдией к выставке в Манеже, посвященной тридцатилетию Союза художников СССР,  которая открылась в декабре 1962 года.  Основная экспозиция размещалась на первом этаже. Нашей студии выделили несколько залов на втором. В один из дней нам сообщили, что нашу выставку посетит правительство. И вот в понедельник, когда Манеж был закрыт для посетителей, к залу подъехали черные «Волги». Из них выбежали молодые люди в одинаковых костюмах с галстуками и выстроились вдоль лестницы, образовав живой коридор. И наконец в конце коридора появилась плотная группа людей. Впереди всех шествовал Н.С. Хрущев, за ним Ю.В. Андропов[3], Е. Фурцева[4] и еще какие-то люди в шляпах. Суетливо забегая вперед, группу вел в качестве экскурсовода член Академии художеств В. Серов. Как потом выяснилось, именно он был главным инициатором действа. Его задачей было показать, в каком плачевном состоянии пребывает советское искусство и, тем самым, снискать себе расположение начальства, чтобы занять место Президента Академии художеств. Затея удалась вполне. Хрущев прямо с порога начал кричать и топать ногами. В выражениях он не стеснялся. Обещал выдать всем загранпаспорта и выслать всех за границу. Тогда это звучало угрожающе. Ю. Андропов потребовал от Эрнста Неизвестного: «Ты мне еще ответишь! — Где бронзу берешь?» (бронза была стратегическим материалом). На что Эрик спокойно сказал: «А вы мне не тычьте, я на фронте был и вас не боюсь».

Это было только начало. Через несколько дней на первой полосе «Правды» я увидела свою фамилию и еще фамилии троих-четверых членов Союза художников. Мы обвинялись в «пропаганде враждебной буржуазной идеологии и разложении здорового советского искусства». Нас начали вызывать на многочисленные заседания бюро правления Союза художников. Хорошо помню, что страха не было. Мы, к тому же, были не одни. На все эти заседания с нами ходили наши старшие товарищи и наставники — члены художественного совета  Мастерской прикладной графики, где мы работали. Это были лучшие художники-графики Москвы, и они пытались защитить нас. Они уговаривали нас не просить прощения, не каяться. Да мы и не собирались! Однако ни их заступничество, ни наши искренние объяснения, что художник должен расти, узнавать новое и т.д., ни к чему не привели. Нас исключили из Союза художников с угрожающей формулировкой: «за пропаганду враждебной буржуазной идеологии… и т.д.» Несколькими годами раньше это был бы тяжкий приговор, но сейчас время было другое — на пороге была так называемая «оттепель».

Коллеги-художники разделились — одни проклинали нас, говоря, что мы навлекли на всех гнев «хозяев», другие поздравляли и поддерживали. Помню, мы с подругой в одном издательстве оформляли книгу «Молодежь Страны Советов». Оформили ее в стиле 1930-х годов. Книга получилась красивая, худсовет издательства ее принял. Но внезапно узнаем, что весь уже отпечатанный тираж был пущен под нож из-за оформления. Оказывается, 1930-е годы были тогда «под запретом». Нас и всю редакцию вызвали к замминистра культуры, требовали покаяния. Главный художник, человек лет пятидесяти, полковник в отставке, жаловался, что мы заставили его принять эту работу, а он, дескать, не хотел. Грозили разослать по всем издательствам наши фамилии, чтобы мы никогда не получили работы. Но мы искренне не понимали, в чем наша вина, и каяться отказались наотрез. К слову сказать, никогда нам так много не звонили и не предлагали работы. Видно, свое слово они сдержали — разослали наши фамилии. Но это только сделало нас своего рода героями дня.

Н.С. Хрущева скоро скинули, и он в частной беседе с нашим товарищем Б. Жутовским сказал: «Передай ребятам мои извинения. Я в искусстве ничего не понимаю, меня просто подставили!» Через четыре года умер В. Серов, ставший-таки президентом Академии художеств, и нас, извинившись, восстановили в членстве в Союзе художников.

Все эти события сопровождали жизнь, в которой было много подлинной радости и горя. Были болезни и смерти близких, и внутри меня все отчетливей звучал голос, который нельзя было спутать ни с кем. Меня все больше интересовала религия. Я жадно ловила хоть что-нибудь о христианстве. Ведь не только таких понятий, как «катехизация», «миссия» не было и в помине. Но негде было купить Евангелие, Библию. Конечно, мы собирались у кого-нибудь в мастерской, читали отдельные изданные самиздатом статьи русских философов. Но все это было отрывочно и бессистемно.

И вот однажды я пришла в мастерскую, а там сидит наш художественный руководитель и много художников, и все обсуждают книгу  Р. Моуди «Жизнь после жизни». Она ходила по Москве в самиздате и была очень популярна. Помню, как я сказала тогда, что для того, чтобы верить в Бога, не нужны никакие научные доказательства. Вера на то и вера, чтобы просто верить. И вдруг один художник, про которого я знала, что он верующий и ходит в храм, очень горячо стал говорить, что я все правильно сказала и что мне надо креститься. Мы долго с ним ходили по улицам, и он меня убеждал принять крещение. А мне казалось, что креститься — это просто глупость, потому что это же не в партию вступать. Почему Богу нужны эти формальности? Можно пойти в лес, там помолиться,  зачем идти в эту темную церковь... Я ему тогда сказала, что он меня не убедил, но если он найдет кого-то, кто захочет со мной говорить на эту тему, то я согласна. И не успела я придти домой, как он звонит и назначает мне встречу. Через неделю мы встретились с ним в метро и пошли в церковь «Всех скорбящих Радосте» на Ордынке.  Там была вечерняя служба. Как потом я узнала, это была пассия — служба Великого поста. В службе я ничего не понимала. Церковь мне не понравилась. Показалось все театральным и надуманным. Я стояла и ждала, когда же это наконец закончится. Наконец закончилось. Он подводит ко мне молодого человека с горящими глазами, черными волосами. Он пригласил нас к себе домой. Жил он у станции метро «Аэропорт», в писательском доме. Квартира была типично интеллигентская, в таких я много раз бывала. Красное дерево, иконы висят, как картины. Я только пыталась открыть рот, чтобы спросить, зачем нужно креститься, как на меня обрушился град ругательств. Он решил, что я — модная дамочка, которая решила креститься, потому что все крестятся. В то время уже появилась кое-какая духовная литература, и я уже читала Флоренского, Булгакова, Бердяева. Тут на меня посыпался еще больший град ругательств. Он спросил, что, может, я еще и Толстого люблю, на что я ответила, что и Толстого — тоже. Тут он меня готов был стереть в порошок. Я стою, чуть не плача, и не понимаю, что происходит.

Мне начало казаться, что христианство — это страшная секта. Я подумала, что нужно бежать оттуда, пока не поздно. И вдруг я почувствовала, что стою на краю пропасти и если я сейчас убегу, то случится что-то страшное и непоправимое. Я почувствовала, что сейчас решается самый важный вопрос моей жизни. Потом он взял книгу и стал что-то читать на церковнославянском. И у него на глазах были слезы. Как потом я поняла, он читал псалмы. Эти слезы меня немного смягчили.

Я уже не могла успокоиться. Я думала: неужели все христиане такие? — это же какие-то мракобесы. Один мой старший друг, которому я все это рассказала, предложил отвести меня к одному батюшке. И мы пошли в храм Ильи Пророка на Обыденке. Там был старенький батюшка, которому я опять все горячо рассказываю. И он мне говорит: «Да не волнуйтесь Вы так, да успокойтесь. Ну и подумаешь, художница, рисовать любите — да и рисуйте себе на здоровье, Флоренского любите читать, — ну и читайте». Полная противоположность тому первому человеку, который, кстати, сказал, что искусство — это духовная деятельность душевного человека. А еще он сказал, что причина моего желания креститься — сбежать от антисемитизма, но в церкви этого еще больше. Это меня обидело больше всего, потому что я совсем не думала об этом. А батюшка предложил мне тут же креститься. Ну нет, решила я. Я должна разобраться, потому что один говорит одно, другой — совершенно другое. Я должна понять, где правда. И я уже не могла успокоиться. День и ночь я думала, что же такое христианство. И ко всем приставала с этим вопросом. Наконец, я обратилась к своим друзьям, художникам, супругам, которые были верующие и с детства ходили в церковь. И они мне сказали, что понять извне это невозможно, только изнутри. Они также сказали, что у них в церкви есть три хороших священника, и предложили мне познакомиться с ними, в надежде на то, что они мне как-нибудь помогут. Мы пошли в храм Воскресения Словущего. Молодой батюшка, отец Георгий. Я ему все рассказываю, и он мне тоже говорит, что христианство можно понять только изнутри. Он предложил мне приходить в церковь во время Великого поста, который тогда был, и посмотреть, самой понять, надо ли мне креститься. Потому что, как он сказал, он многих крестил, но после крещения он не видел этих людей в храме.

И вот я начинаю ходить в храм. Каждое воскресенье я в храме.  А напротив этого храма кооперативный дом Союза художников. И я безумно боюсь, что кого-нибудь встречу. Потому что нельзя было тогда ни креститься, ни ходить в храм — это был криминал. Но, тем не менее, я хожу и отстаиваю все службы, при этом ничего не понимая, потому что все по-церковнославянски. Мне, как художнику, не нравилось, как расписаны стены, казалось, что все это ужасно. Но полным кошмаром для меня было, что люди становятся на колени. Не за то боролись, чтобы теперь стоять на коленях! Мне было не понятно, зачем целуют руки священникам. В общем, все казалось ужасным. Но вот, наконец, Пасха. Я прихожу на ночную службу. Церковь маленькая, толпа огромная, духота невыносимая, меня загнали куда-то в угол. Я стою, вся зажатая, и чувствую, что у меня начинается приступ клаустрофобии. Я уже, конечно, ничего не хочу, только бы выбраться оттуда. И так взмолилась, совершенно не думая, кому молюсь. Как часто мы ни о чем не думаем, когда говорим «Господи». Я сказала про себя: «Господи, сделай что-нибудь, выведи меня отсюда, а то я умру». И тут я почувствовала, хотя стояла все такая же зажатая со всех сторон, что пространство вокруг меня расширяется, мне легко дышать и, главное, как будто рядом со мной Кто-то стоит, Кто-то обнимает меня за плечи и любит. И не даст волоску упасть с моей головы. Чувствую, что меня заливает какая-то непонятная любовь. И я стою совершенно счастливая. Ничего не слышу, ничего не вижу, только купаюсь в этой любви. И когда служба закончилась, я бежала домой, как на крыльях. Растолкала своего сына, тогда уже подростка, и стала ему все рассказывать, сама не понимая, что со мной произошло. Потом пришла к тому батюшке и сказала ему, что я не понимаю, что это было, но если у вас так всегда, то я хочу быть с вами.

Он мне назначил день, когда нужно было придти креститься. Пришла. Был мой друг, который первый уговаривал меня креститься, были мои друзья-художники, которые меня привели в этот храм, мой сын и еще кто-то. Конечно, читать молитвы я не могла, за меня другие читали; все молитвы, и вообще сам обряд показался мне не более, чем забавным. «Ты отрекаешься от сатаны». Смешно, правда? Плюнуть там надо было. Мне все это казалось смешным. Но когда священник мне дал первое причастие, честное слово, у меня все поплыло перед глазами. Я схватилась за край стола, чтобы не упасть.

И началось что-то невероятное. Я не ходила, а летала. Я не могла молчать и всем без конца рассказывала, какое чудо со мной случилось. Причем меня спрашивали, что же случилось, но я не знала, как ответить. Случилось счастье.

Я ходила по улицам, у меня было множество вопросов, мне многое было непонятно, едва ли не все. И спросить было не у кого, прочесть негде. У меня возникал вопрос и через секунду, после непродолжительной паузы, появлялся в голове ответ. Я прекрасно понимала, что сама до такого додуматься я бы не смогла никогда в жизни. Это Бог проводил со мной катехизацию.

И вот я ходила по улицам целыми днями. Я была в состоянии немыслимого восторга от этой «катехизации». Я получала ответы на множество вопросов и записывала их. Когда я сейчас нахожу эти писульки, меня поражает их глубина. Конечно, это была не моя глубина ответов.

Потом мы с сыном поехали в Ленинград и я увидела этот город другими глазами. Вот что интересно. У меня как бы проснулось другое зрение. Я увидела насильственную прямизну этих проспектов, насильственно изогнутые мосты, во всем этом преломление человеческой воли. Я впервые это увидела. Раньше просто любовалась, и все. Теперь я начала видеть что-то другое. 

Потом мы с сыном уехали отдыхать, и я писала письма другу обо всем, что меня переполняло. 

Состояние этой благодати длилось у меня почти год.  Я ничего не могла делать, я забросила все дела, я была просто счастлива.

А друг, оказывается, показывал мои письма своему другу-священнику. А тот, читая мои письма, однажды сказал, что уже можно ее (т.е. меня) привести. И друг меня к нему привел!

Первый раз я могла так близко общаться со священником. Священник был довольно молодой. Он сам крестился десятью годами раньше меня. Сам он был из вполне богемной среды. Закончил ВГИК, был в прошлом киноведом. Все это я  узнала потом. Это было важно, потому что наложило отпечаток на его отношение к искусству.

Конечно, сразу мне было запрещено заниматься искусством, чтобы все силы отдавать церкви. Я этого не понимала. Я не понимала, что плохого, если я напишу прекрасный пейзаж, разве не будет от этого больше славы Богу. В общем, я все время с ним спорила.

У него еще не было общины, я была одной из первых его духовных чад. Постепенно он обрастал общиной. Люди были в основном молодые  или средних лет. Кто-то смотрел на него с обожанием, мне тоже тогда еще все нравилось. Примерно через год крестился мой сын, который в него просто влюбился.

Отец В. служил в Тверской области, в деревне, и это тоже было довольно привлекательно. Мы ездили туда и попадали как будто в XIX век.

Из Москвы, из этого Вавилона, вы вдруг попадаете в тишину. Зимой все какое-то особенное: заснеженные холмы, деревушка, на горе стоит церковь, а там батюшкин дом, где светится огонек, и вы идете туда, там тепло. За столом сидит батюшка в красной рубахе и слушает радиопрограмму ВВС. Вот так мы и жили. Что-то мне нравилось, а что-то все время вызывало протест.

Иногда на исповеди говорила: «грешна, батюшка». А он спрашивал: «В чем ты грешна?», а я ему отвечаю: «Осуждала священноначалие». И начинала ему высказывать, что я про него думала. И кончалось это слезами. Иногда он запрещал мне причащаться. Сложная была жизнь.

Однажды мы сидели у него на кухне, и он проповедовал. Он говорил, что мы, православные, счастливые люди, у нас все есть, и Святое Писание, и Святое Предание, и культ Богородицы. И вообще мы сидим за пиршественным столом, сказал он гордо. И вдруг я совершенно неожиданно для себя говорю, что за этим пиршественным столом можно умереть от голода. Как умер греческий царь Мидас, потому что боги его наказали, и все, к чему он прикасался, превращалось в золото. 

Он так на меня посмотрел, (а он все-таки был человек живой), и говорит, что в Армении есть замечательная община. А я уже была в депрессии, меня посещали мысли, зачем  я пришла в церковь, зачем я бросила искусство —  фактически я его бросила. Я перестала выставляться и иногда только делала что-то для заработка. Я потеряла друзей, в общем, потеряла все.

И вот уже через три дня я летела в Ереван. Но это — отдельная история в моей жизни, которую я уже рассказывала[5].

 

Я побаивалась ездить в Новую Деревню, чтобы встретиться с отцом Александром Менем. Но, в конце концов эта встреча состоялась, и тогда уже не осталось ни одного вопроса, который не был бы снят. А уж надо или не надо заниматься искусством — тут уже не было никаких сомнений.  Отец Александр радовался всякому творческому порыву. К сожалению, когда я с ним познакомилась, был уже 1989 год, а в 1990 году его убили. Я до сих пор не могу себе простить, что так много времени было потеряно. Но, с другой стороны, каждого Бог ведет своим путем. И за то я с тех пор и по сей день разговариваю с ним и получаю от него ответы на все вопросы, включая самые профессиональные вопросы по искусству. Поверьте, о. Александр Мень мне дает сейчас советы и ответы на все вопросы.

Потом я познакомилась с замечательными западными христианами, такими, как о. Даниэль-Анж, Жан Ванье, община «Эммануил», община «Беатитьюд»[6]. В общине «Беатитьюд» я жила два месяца. Я поехала туда с подругой, потому что эта община занималась изучением духовности Ветхого Завета. Мне казалось это необыкновенным и важным  для меня.  Они праздновали еврейские праздники, пели еврейские песни. Это позволило мне решить вопрос о том, что такое для еврея крещение.

 

Мне кажется, что я вам все рассказала. Потом я ездила не только во Францию, но и в Швецию, в замечательную миссионерскую общину. Все это было драгоценно и ложилось уже на подготовленную  почву. Хотя сейчас, когда я читаю свои записи того периода, когда я еще ничего не понимала, меня поражает, что мне тогда открывались вещи, понимание которых до меня доходит только сейчас.

Так что Господь тех, кто хочет до него достучаться, ведет и с радостью принимает, и ничему не препятствует, и все, что можно, делает. Некоторые говорят, что мне везет, потому что я слышу Бога, а они не слышат. Я думаю, что слышать может каждый. Просто этого надо хотеть, причем больше всего на свете. А этого нельзя не хотеть больше всего на свете, потому что нет ничего на свете больше и прекраснее, чем Бог и общение с Ним. Это самое большое счастье. Это счастье, которое тебе никогда не изменит. Сокровища надо собирать на Небесах, где ни тля их не ест, ни воры не крадут. Это правда.

В евангельской группе, которую я веду, мы уже десять или двенадцать лет читаем Священное Писание. И каждый раз — как впервые. Это чудо. Это особая книга, такая небольшая и каждый раз новая. И я знаю, что благодаря этой книге мой духовный путь продолжается.

Вот и все о моем духовном пути.

 

Выступление в Культурном центре «Покровские Ворота» 30 апреля 2008 г.
(встреча из цикла «Мой духовный путь в Церкви»).
Печатается в сокращении.

 


[1] ВХУТЕМАС — Высшие художественно-технические мастерские; учебное заведение в 1920–26гг.

[2]  Городском комитете.

[3] Юрий Владимирович Андропов (1914–1984) — советский государственный и политический деятель, в те годы Председатель КГБ СССР.

[4] Екатерина Алексеевна Фурцева (1910—1974) — советский государственный и партийный деятель, министр культуры СССР.

[6] Блаженств.

 

ВверхСчетчики

                Рейтинг@Mail.ru  


Счётчик © 2001 - . «Дорога Вместе»
Web-Master