год
Сделать стартовой Добавить в избранное Написать письмо Гостевая книга
Вернуться

Версия для печати  

События


«Каждый человек – драгоценен!»

 

Марина Роднянская

 

Наставникам, хранившим юность нашу…

А.С. Пушкин

Весенние сумерки. Я гуляю в скверике напротив трехэтажного особняка школы Гнесиных. Я не просто гуляю, я поджидаю нашу новую учительницу по музыкальной литературе, Евгению Семеновну Скудину, которая с недавних пор стала для меня фигурой таинственной и притягательной, введя меня в неведомый дотоле волшебный мир Монтеверди, Палестрины и Прокофьева. Вот она выходит, маленькая, в красном берете, и не спеша, танцующей походкой, покачивая сумочкой, направляется в сторону метро «Арбатская». Я провожаю ее глазами и почему-то совсем не удивляюсь, когда она внезапно, словно раздумав, возвращается назад, подходит прямо ко мне и спрашивает: «Ты к метро? Ну, пойдем». И вот мы уже идем рядом вдвоем, как будто так и надо, и я опять не удивляюсь, а просто иду с ней рядом, как в волшебном сне. Мое желание исполнилось в точности — что это было, телепатия? С той поры я частый гость в ее доме на «Щелковской». Меня встречает там приветливо, с радостью ее мама, Марья Михайловна, и молчаливый папа. Угощают всегда чем-то вкусным на кухне за столиком, над которым висит плакат с нарисованной елкой, под ней за столом с самоваром мужик пьет чай, и надписью: «Там, где есть чай, там и под елью рай».

Мы беседуем, слушаем музыку, играем симфонии Гайдна и Шуберта в четыре руки. В комнате просторно, большое окно, балкон, в ней легко дышится, чистота и порядок, на стене висит замечательная картина: Монтеверди стремительно сходит с палубы корабля в Венеции. Ее написал какой-то талантливый художник, родственник или знакомый Евгении Семеновны, уехавший за границу. Где теперь эта картина? Помню смуглое лицо Монтеверди, его решительный взгляд, на заднем плане паруса старинного корабля, море с барашками. Кажется, с картины веет свежий морской ветер.

Моя дружба с Евгенией Семеновной длилась двадцать лет. Как велик был мир, подаренный мне ею? Границы его трудно очертить, они теряются в тумане. Что из мира музыки, книг, мыслей, ощущений было воспринято мною не из ее рук? Некоторые музыкальные образы запечатлелись в памяти особенно рельефно. Она распахнула мою душу навстречу радости «Весной» Вивальди, и я, вслед за ней, до сих пор начинаю этим произведением свои занятия с детьми в музыкальной школе. Первые уроки… «Плач Ариадны» Монтеверди, выразительно скорбную мелодию которого она пела нам своим нежным голосом и играла на фортепьяно, мелодию, которую я учила наизусть и даже пробовала подбирать на маминой скрипке, лежащей на шкафу в футляре, невероятно при этом фальшивя, но сама наслаждаясь рождающейся из-под пальцев прекрасной мелодией плача.

Дальше вомпоминания встают не в хронологическом порядке, а по таинственным законам памяти. Бах, «Страсти по Матфею». Ария альта по поводу отречения Петра № 47. Помню сострадательную интонацию ее голоса на словах евангелиста «И он пошел и заплакал». Она показывала нам, как слово «заплакал» выделено распевом. Покаяние… Я тогда еще не знала, не понимала этого слова, но что-то шевельнулось тогда, я это хорошо помню, в глубине моей души. Раскаяние? В чем? Я не осознавала этого. Это было первое прикосновение Христа к моей детской душе, и я это запомнила. Зерно было брошено. Она сказала о Нем: «Бах показал в своей музыке страдающего Человека». Она не могла тогда сказать больше. Но и это я запомнила. Что она знала тогда сама? Знала ли? Наверное. Да, знала. Ведь это ее глазами я увидела первый раз ангела в белоснежном одеянии, явившегося женам-мироносицам, «вид которого был грозный, как молния», из Евангелия от Матфея!

Уже после смерти Евгении Семеновны подруга ее мамы Любовь Дмитриевна рассказывала, что «Женя» — так она называла Евгению Семеновну — ходила с мамой в какую-то церковь недалеко от дома на службу «Двенадцати евангелий»[1]. Еще она говорила мне, что у Жени в детстве была верующая няня, которая могла ее тайно крестить, но крестила или нет, Любовь Дмитриевна точно не помнила, а узнать было уже не у кого, и я до сих пор в поминальных записках пишу имя Евгении Семеновны со скобками «если крещена» или вовсе без скобок, надеясь, что «там» разберутся, но не писать — не могу.

Много позже, когда я училась в институте, уехавшая в Америку подруга оставила мне старое Евангелие в коричневой обложке с пожелтевшими страницами и с буквами «ять». Почувствовав тогда непонятное мне неодолимое притяжение этой книги, я сказала об этом Евгении Семеновне. «На тебя это действует? Читай и молчи», — она боялась. Кажется, Любовь Дмитриевна говорила мне, что в молодости Евгения Семеновна претерпела неприятности, «пострадала» за свое увлечение Прокофьевым, который в те годы (конец 1940-х – 1950-е) вместе с Шостаковичем был назван «формалистом» в музыке. Зато мы с первых ее уроков были одарены «Любовью к трем апельсинам» Прокофьева, оперой, о которой она нам рассказывала, помню, таинственным голосом, необычайно увлекательно. И мы писали сочинение, задаваясь вопросом, зачем принц пошел искать три апельсина?

Она пробуждала в нас стремление к неведомому. Все нюансы музыки она передавала, доносила до нас, подчеркивая их мимикой, жестами, тихонько подпевая при этом. Помню, как она комически-сочувственно покачивала головой на жалобном нытье принца, хмурила брови при мрачном хоре врачей, делала «страшные» глаза на зловещем заклинании Фаты Морганы и «зверское» лицо на грозных репликах страшной Кухарки, которую пел бас: «Кто тут пи-щит?» И я вслед за ней показываю на своих уроках те же сцены, невольно повторяя ее мимику и интонации в тех же местах!

Евгения Семеновна говорила мне однажды, как ей нравится и как это хорошо, когда дети слушают сказку, раскрыв рот, с большими глазами. И мы так слушали ее. Она любила детство, любила детей. А своих не было. И она любила нас, своих учеников, и любила меня. Прямо так однажды и сказала: «Тебя — люблю»… И, конечно же, Моцарт, финал «Дон Жуана». Гениальное трио — Дон Жуан, Лепорелло, Командор — было представлено ею во всем своем великолепии. Грозные «потусторонние» воззвания Командора: «Придешь ли ты ко мне на пир? Отвечай!» и отчаянно-дерзкие ответы Дон Жуана, их поединок: «Кайся! — Нет!». Испуганное бормотание под столом Лепорелло «Скажите, что у Вас нет времени!» И, наконец, это гордое: «Тебя, о мрачный призрак, я не боюсь, приду!» Евгению Семеновну восхищало мужество Дон Жуана, бросающего вызов смерти. И все это гений Моцарта соединяет в какой-то удивительной гармонии.

Она передала мне свою особенно нежную любовь к некоторым композиторам и музыкальным произведениям: к «Снегурочке» Римского-Корсакова. Нежное томление, ароматы весны, хрупкая красота Снегурочки, ее ариозо «Слыхала я и жаворонков пенье», Мизгирь, гоняющийся за призраком Снегурочки в лесу, и чары лешего: «зажигающиеся» в оркестре волшебные светлячки. Я слушала, как зачарованная. А дальше, конечно, немецкие романтики, Шуман, который, по словам Евгении Семеновны, более всех передал в музыке таинственный идеал романтизма, «голубой цветок» Новалиса. А песни Шуберта. Даже самые печальные, они излучают свет, — что сказать о них? Они вошли в мое сердце вместе с юностью, с ее тревогами, болью, смутной тоской по идеалу и мечтами о невозможном счастье. В них все томление и печаль любви.

Евгения Семеновна открыла для меня Вагнера. Было время, когда я просто сходила с ума по Вагнеру. Я упивалась его бесконечными мелодиями, расцветающими все новыми модуляциями. Евгения Семеновна в свою очередь пленилась Вагнером в институте. Она рассказывала мне, как их педагог Левик говорил, бывало: «формалистическая гармония Вагнера…» (только так тогда можно было о нем говорить), садился к роялю, играл пример из Вагнера, и на лице его расплывалась блаженная улыбка. Он был «вагнерианцем». Когда к нам приехали немцы и привезли «Лоэнгрина», который у нас много лет не ставился, мы были в Большом театре вместе с Евгенией Семеновной. Помню, как сейчас, поразившее меня появление Лоэнгрина. Он спустился с небес, чтобы защитить Эльзу — и меня, и предложить ей свое благородное сердце — и, конечно, мне, которая так долго его ждала.

Книги… Как-то в ответ на мой восторг по поводу романа Кронина «Путь Шеннона» она спросила, читала ли я Диккенса. Я, прочитав когда-то лишь «Оливера Твиста», сделала скучную гримасу и услышала безаппеляционное: «Не читаешь Диккенса? Не буду разговаривать». С перепугу я прочитала тогда залпом чуть ли не все тридцать томов полного собрания сочинений Диккенса в темно-зеленых переплетах. Какой бы я была и как бы я жила без Диккенса все эти годы? Он был мне подарен навсегда. Его герои, мои давние друзья, обступают меня толпой и всегда готовы заговорить, утешить, придти на помощь. Особенный нежный свет, льющийся со страниц его романов, его неподражаемый английский юмор! Без конца перечитывая Диккенса, я всегда нахожу в нем какие-то новые, забытые сокровища. Как-то один секрет открыл мне мой муж. Прочитав «Дэвида Копперфильда» по-английски, он заметил одну деталь: в русском переводе бабушка Дэвида поступила «не как простые смертные»: вместо того, чтобы позвонить в колокольчик, она «крепко прижала нос к оконному стеклу и медленно и дотошно обозревала комнату, вращая глазами, "как голова сарацина на голландских часах"». В оригинале она поступила «не как все христиане». Причина расхождения вполне понятна. Евгения Семеновна говорила мне, как, сама себе удивляясь, она плакала, перечитывая сцену смерти Поля в романе «Домби и сын».

А сколько книг так и остались призывом ко мне: «Одиссея» Гомера, из которой Евгения Семеновна рассказывала мне, как царевна Навсикая сама стирала белье, Плутарх, которого очень любила Евгения Семеновна, «Три мушкетера», которые надо было читать непременно по-французски! И она читала мне, переводя с французского, показывая изящество и остроумие французской речи, пропадавшее в русском переводе. Она меня заразила любовью к Гофману, помню ее чтение мне вслух сцены встречи мага Просперо Альпануса и феи Розабельверде, канониссы фон Розеншен в романе «Крошка Цахес», когда из-за их обоюдных козней то кофе заливал скатерь, то вовсе из кофейника не вытекало ни капли, и до сих пор из всего Гофмана я больше всего люблю эту сцену. Евгения Семеновна показывала мне фото: в каком-то немецком городе памятник Гофману и рядом Евгения Семеновна, почтительно положившая руку в его ладонь, «здороваясь» со своим любимцем. Ее серый с черными полосами кот Мур был назван в честь гофмановского кота Мура, и на спине у него были не простые полосы, а «таинственные иероглифы», как говорила Евгения Семеновна. Кот был умный. Он «печатал» на машинке: бил лапой по клавише и смотрел, что там сзади выскакивает. После смерти Евгении Семеновны его забрали ее друзья.

 Однажды мы с мамой отдыхали в Пумпури в Прибалтике и сняли смежную комнату для Евгении Семеновны с ее мамой, Марьей Михайловной. Какая это была радость, когда они приехали! Подумать только, моя любимая Евгения Семеновна рядом, за стенкой! В своей эгоистической радости я не слишком остро воспринимаю горе Евгении Семеновны и ее мамы: ведь они похоронили папу Евгении Семеновны. «Я была за ним, как за каменной стеной», — говорит Марья Михайловна и плачет. «Ну ладно, ладно, мама, не надо», — ласково уговаривает ее Евгения Семеновна. Мне грустно, что у них горе, но моя юность и радость близости Евгении Семеновны меня переполняют и не дают грустить. А через несколько лет в больнице умирает ее мама, Марья Михайловна. На мой вопрос по телефону Евгения Семеновна с трудом произнесла: «Мама… она… как папа». Она не могла сказать слово «умерла». «Мне приехать?» — «Нет, спасибо, не надо. Я занимаюсь стиркой». Мужественная маленькая женщина! Она боролась со своим горем в одиночку. Как-то мы с нею пришли к ней домой после лыж, и она, машинально позвонив в дверь, сказала: «Звоню по привычке, а дома ведь никого нет». Ей было тяжело. Я однажды спросила, не стало ли ей легче со временем. — «Еще тяжелее. Ведь понимаешь, что это теперь так и будет — ее все нет и нет!»

Я училась в специльной музыкальной школе и была постоянно подавлена необходимостью музыкальных занятий и многочисленных домашних заданий, к тому же я была отличницей. Евгения Семеновна открыла мне чувство радости жизни. У меня хранится цветной слайд: я в красной куртке, смеющаяся, стою рядом с Евгенией Семеновной на лыжах, это был уже март, яркое солнце, на снегу синие тени… «Пусть твоя мама посмотрит, какая ты здесь счастливая», — сказала Евгения Семеновна, отдавая мне пленку.

А вот другое воспоминание. Я в гостях у Евгении Семеновны вместе с двумя ее старинными приятельницами: подругой ее мамы Любовью Дмитриевной и еще одной старушкой, имя которой не помню. Что мы делаем? Мы играем! Меня сажают на стул с какой-то доской посередине, завязывают глаза, я чувствую покачивание — «Поднимаем, поднимаем…» и — «Осторожно, потолок!» — моей головы касается твердая поверхность, я хватаюсь руками за стул. Бабушки и Евгения Семеновна снимают с меня повязку и хохочут, показывая мне какую-то книгу. Книга! Это была книга, которой они меня хлопнули по голове, никто меня, конечно, никуда не поднимал, куда им! Просто покачивали доску. Больше нигде и никогда я так блаженно не веселилась, забыв обо всем на свете, предаваясь радости мгновенья, как тогда, с Евгенией Семеновной и двумя ее милыми старушками! Наверное, они теперь так веселятся с ангелами в раю. Кажется, в тот день для полноты ощущений Евгения Семеновна поставила пластинку с «Аллилуией» Генделя. Я не знала тогда, что значит «аллилуия» и кому она предназначается, но мощь этой радости пронизала меня насквозь.

Еще одно блаженное воспоминание: опять в гостях у Евгении Семеновны, на этот раз с ребятами из нашего класса. Мы играем в шарады, представляем слово «зубрила», и Коля Горбунов ползет по полу в футляре из-под своей виолончели, изображая зубра, и Евгения Семеновна похохатывает, сидя, как девочка, с ногами на диване.

Однажды, когда я зашла к Евгении Семеновне в редакцию, она предложила мне полушутливо: «Давай погадаем». Перед ней лежала какая-то музыковедческая книжка, Евгения Семеновна раскрыла ее наугад. «Как замечательно! — воскликнула она, — смотри, Маринка, он и она: "Как велик, как чудесен этот мир!"» Это был, если я не ошибаюсь, дуэт Адама и Евы из оратории Гайдна «Сотворение мира». С этим произведением была в моей жизни удивительная история, я узнала его не сразу, а постепенно, фрагментами, оно распускалось в моей жизни, как цветок. После «гадания» Евгении Семеновны я смотрела в Кисловодске какую-то испанскую мелодраму, и вдруг невыразимо прекрасная музыка заставила меня вздрогнуть, по телу пробежали мурашки. Что это было? В титрах я прочла: музыка Гайдна… Уже после смерти Евгении Семеновны ко мне попала ее пластинка со старой записью «Сотворения мира», на которой я отыскала тот самый поразивший меня дуэт. А зимой прошлого года я, наконец, услышала это замечательное произведение, впервые за многие годы исполненное в Московской консерватории. После этого я купила диск и даю его слушать детям в музыкальной школе. Знаменательно, что полностью я услышала эту ораторию тогда, когда уже была в Церкви и читала Библию, была готова. Похоже на то, как отец Александр Мень рассказывал, что нужные книги всегда приходили к нему в нужный момент.

Волшебная поляна. Я иду к ней по лесной тропинке через сказочный, как мне тогда казалось, лес. На лесной поляне стоит домик лесничего, в котором две комнаты снимала Евгения Семеновна. Из окошка выглядывает грустное лицо Марьи Михайловны (которая тогда еще была жива), а с порога меня приветствует Евгения Семеновна. В сад выносится стол, и мы пьем чай с вареньем под яблоней. Потом гуляем в густом лесу, беседуя о тайнах жизни и, конечно, о книгах. Все это время я словно пребываю в раю, согретая любовью Евгении Семеновны и окруженная сказочной красотой леса, но я не осознаю этого. Помню, я машинально сорвала по дороге ветку дерева, и Евгения Семеновна укоризненно сказала: «Не рви! Оно живое». Кажется, с тех пор я останавливаю себя, когда хочу что-то сорвать… А в каком-то разговоре об отношении к людям Евгения Семеновна удивила меня, сказав: «Я думаю, каждый человек — драгоценен!» Теперь я понимаю, что это христианская точка зрения, а тогда ее слова были для меня откровением. В последующие годы, когда Евгении Семеновны не стало, я иногда навещала ту заветную поляну с домиком лесничего, но, увы, без Евгении Семеновны она потеряла для меня свое очарование, в ней словно не стало души.

Мы ехали с ней в поезде, возвращаясь из Крыма, и о многом разговаривали. Речь зашла о недавней трагедии в нашей школе: скоропостижно умер от рака Кирилл Дудников, пианист, гениально одаренный мальчик, учившийся у моего педагога по специальности на класс младше меня. Девочка из его класса, любившая его, заболела психически, не вынеся потрясения… «Зачем это? Почему?» — спрашивала я. — «Об этом страшно говорить, — сказала Евгения Семеновна, — ну, может быть, для того, чтобы другие что-то поняли…»

 Евгения Семеновна была поверенной моей первой не-счастной любви. Как-то раз я прибежала к ней в редакцию в полном отчаянии. Она сразу это поняла. Мы молча вышли на улицу и поднялись на второй этаж бывшей кулинарии, где за стойками тогда пили кофе. «Я больше не могу жить», — сказала я, и слезы закапали в чашку с кофе. С полным спокойствием, невозмутимо, продолжая прихлебывать кофе, Евгения Семеновна произнесла без выражения, отчеканивая слова: «Чушь. Собачья. Просто слишком много сил скопилось в организме». Я ошеломленно смотрела на нее. Эта новая точка зрения поразила меня и отвлекла на время от моего горя. Так плачущего ребенка отвлекают неожиданным вопросом или предложением. Она очень переживала за меня и за другую свою ученицу, у которой не ладилась личная жизнь. «Если бы я была дед-морозом, — как-то в шутку, но с горечью сказала она, — я бы вам каждой принесла в большом мешке по жениху!» Дорогая незабвенная Евгения Семеновна! Маленькая мужественная женщина с большим сердцем. Такая умница, такая талантливая, она несла в себе целый мир. Жизнь у нее не сложилась. Она жила одна. Я знала, что она любила меня, и потому терзала ей сердце. «Я останусь одна, — жаловалась я, провожая ее из редакции "Музыкальной жизни" на Садовом кольце к метро "Маяковская"». «Не будет этого! — восклицала она, — одна ты не останешься!» Это звучало, как заклинание.

Дорогая незабвенная моя Евгения Семеновна! Вас уже давно нет на этой земле, Вы так рано ушли из жизни. И когда по комнатам стал бегать, топая ножками, мой кудрявый золотоволосый малыш, я знаю, Вы видели его, Вы улыбались, Ваши глаза сияли торжеством, я слышала, как Вы говорите мне: «Вот видишь!» Но в то время, о котором идет речь, до этого было так далеко! «Почему сказки всегда с хорошим концом, а в жизни этого нет?» — спрашивала я Евгению Семеновну. Она лежала на больничной койке с температурой после операции, а я в слепом своем эгоизме мучала ее неразрешимыми проблемами. «Отстань, не знаю», — отмахивалась она от меня. Ответ на этот вопрос (заданный не мной!) я получила через несколько лет на лекции отца Александра Меня. «Здесь — не конец», — сказал он.

 Евгения Семеновна уже давно чувствовала себя плохо. Я встречаю ее солнечным февральским днем, возвращаясь с катка, она идет мне навстречу, задыхаясь: «Плохо, Маринка…» И я тогда ничего не поняла, у меня даже не было предчувствия. А у нее было. Незадолго до смерти она сказала мне по телефону: «Это именно то, что, как ты думаешь, не имеет ко мне никакого отношения…» Я испугалась, отстраняя от себя ее слова, стала говорить что-то утешительное… Любовь Дмитриевна рассказала мне, что за несколько дней до смерти Евгения Семеновна показывала своим друзьям финал «Дон Жуана» Моцарта и была в сильном возбуждении, а потом ей стало плохо… Но было и другое. Незадолго до конца Евгения Семеновна говорила мне о своем увлечении ораторией Листа «Святая Елизавета», как она представляет себе жизнь этой девушки, и глаза ее принимали мечтательное выражение. Я слушала с удивлением, никогда раньше Евгения Семеновна не говорила мне что-либо о святых. А это был знак. Бог вел ее… Вечером у нее была скорая, а утром, когда я позвонила, жившая у нее Любовь Дмитриевна взяла трубку: «Плохо, — сказала она в ответ на мой вопрос о состоянии Евгении Семеновны, и еще раз раздельно, — Очень плохо». Пауза. «Хуже быть не может, — я замерла, — скончалась Женя». Я схватила такси и поехала к ней. Торопилась, словно можно было догнать, успеть... В комнате Евгении Семеновны сидели ее подруги.

На похоронах Евгении Семеновны произошло нечто странное. Когда мы сели в автобус, я ощутила твердую уверенность в том, что Евгения Семеновна — здесь, живая, рядом со мной. Чувство было настолько отчетливое, что я стала говорить об этом всем: «Она здесь, она жива!» Мне не верили. Это чувство поддерживало меня всю дорогу, оно было со мной в крематории, даже когда я пошла прощаться к телу, я знала: она жива. Когда мы пришли к ней в дом и Александр Григорьевич, редактор «Музыкальной жизни», поставил пластинку мажорного Брандербургского концерта Баха, все это время Евгения Семеновна поддерживала меня… И только, когда я подходила к своему дому, меня вдруг пронзило острое сознание того, что Евгении Семеновны больше не будет в моей жизни, и я заплакала.

Евгении Семеновне было всего пятьдесят пять лет.

Чтобы написать книгу о своем любимом Монтеверди, Евгения Семеновна выучила итальянский. Теперь я понимаю: она была настоящей писательницей. Помню, с каким увлечением она играла мне и рассказывала про «Битву Танкреда и Клоринды» Монтеверди. Она написала в своей книге, что Танкред, выполняя волю умирающей, снял с Клоринды шлем, чтобы зачерпнуть им воды в ручье. В 1974 году она не могла написать, что последняя воля умирающей Клоринды была о крещении. Но она написала: «"Битва Танкреда и Клоринды" заканчивается мольбой и мечтой о мире, которого жаждет измученная человеческая душа». «Душа по природе христианка», — привела она мне однажды цитату из Тертуллиана, которой я тогда не поняла. Теперь я понимаю эти слова, а еще то, что душа Евгении Семеновны была христианкой.

 В те далекие времена, когда была жива Евгения Семеновна, я не понимала своего счастья. Я была ослеплена своей эгоистической жаждой любви, вычитанной из романов Диккенса и сотканной из песен Шуберта. «Разве бывает так, чтобы диссонанс никогда не разрешался?» — терзала я Евгению Семеновну. «Ну, хоть временами, разрешается…» — пыталась успокоить меня она. О, я безумная, слепая! Мне были предложены несметные сокровища ее души, ее любящего сердца. А я мнила себя несчастной. А теперь бы вернуть хоть на мгновение счастье ее присутствия, аромат ее души, лукавую улыбку, таинственно блестящие из-под очков глаза, услы-шать вновь бодрый, веселый голос, прижаться лбом к ее плечу… Но зачем я это говорю? Она здесь, живая, в моем сердце. Я слышу ее голос, вижу ее тонкую улыбку, вижу, как она ликует, глядя на моего сына Мишу, слышу, как она говорит, удовлетворенно и торжествующе: «Вот видишь, Маринка!..» Я знаю, она ждет меня. Это будет весной. Я увижу ее издали, маленькую, в красной шапочке, увижу — и побегу к ней навстречу…

 

[1] Так в церковной среде называется служба Страстной Недели, во время которой читаются двенадцать Евангельских отрывков о Страстях Господа Иисуса Христа.

 

ВверхСчетчики

                Рейтинг@Mail.ru  


Счётчик © 2001 - . «Дорога Вместе»
Web-Master