год
Сделать стартовой Добавить в избранное Написать письмо Гостевая книга
Вернуться

Версия для печати  

Жизнь Церкви сегодня


Православие и диалог

Джованни Гуайта

В последнее время в самых разных кругах Католической церкви все больше стало распространяться мнение, что поскольку нынешний Папа консерватор и при нем диалог с протестантами значительно осложнился, то Католическая церковь хочет дать новый импульс диалогу с Православием. В свою очередь, Православие, учитывая пропасть, которая все больше отделяет его от протестантов, особенно по вопросам этики, тоже заинтересовано в возобновлении диалога с Римом. А поскольку этот диалог — тема для меня животрепещущая по моим личным обстоятельствам, этой попытке движения навстречу друг другу я могу только порадоваться…

Правда, сразу хочу подчеркнуть, что если попытка восстановить единство православных и католиков рассматривается как своего рода союз «реакционеров», то здесь никаких поводов для энтузиазма я не вижу. Я вообще ничего общего не вижу между стремлением христиан к единству и прагматичными договоренностями «по необходимости» или даже «дружбой против кого-то или чего-то» — и неважно, кого: протестантов, англикан, светской культуры, ислама или кого-то еще. Единство христиан — это не просто союз по обстоятельствам, продиктованный потребностью объединиться против общего недруга. Для нас, христиан, единство — это сама сущность Триединого Бога, или, говоря по-богословски, перихорезис, а говоря словами ап. Иоанна Богослова, — Любовь. И эта любовь никогда не бывает сговором какой-то кучки людей против всех остальных. Это совсем не то, что договориться вон с тем противным соседом справа, потому что сосед слева гораздо хуже...

К сожалению, у меня все чаще возникает ощущение, что с обеих сторон многие смотрят на робкое возобновление диалога между католиками и православными именно так: раз диалог с протестантами слишком труден и католикам, и православным, нам, «консерваторам», остается договориться между собой им «наперекор»… Такой подход к единству кажется мне очень ограниченным и довольно неудачным. Уж скорее католики и православные вместе должны ясно и не-двусмысленно свидетельствовать о том, что и та, и другая церковь сохранила апостольское преемство (а это означает взаимно признать действительность таинств), и заявить о большей догматической близости друг к другу, чем к церквям Реформации. А затем вместе вести диалог с еще более далекими братьями.

 

А с чем я совсем не могу согласиться, так это с расхожим взглядом: раз православный — значит консерватор. Им грешат, к сожалению, многие православные, особенно среди неофитов. Есть даже такой интернет-сайт итальянских православных, который в первых же строках заявляет, что православный — консерватор по своей сути. Недавно я пытался объяснить своему знакомому (который в патриархии занимается связями с государственными структурами и политическими деятелями), что не стоит путать консерватора с традиционалистом. Традиционалист — слово, которое имеет прямое отношение к Преданию, по латыни traditio — буквально «передача»: передача живой веры, что включает учение Церкви, таинства, обряды, и т.д. — всего того сокровища, которое мы получили от апостолов и предшествовавших нам поколений верующих. Так вот, в смысле любви к Преданию (Traditio), православный и в самом деле «традиционалист».

Это слово я пишу с большой буквы по латыни и по-славянски, потому что мне кажется чрезвычайно важным понимать разницу между Священным Преданием-Traditio и традициями вообще (с маленькой буквы и во множественном числе) — эти последние могут меняться, неизбежно меняются, более того, должны меняться. Речь здесь совсем не о том, чтобы Церковь пошла на какие-либо уступки требованиям современного мира, а о самой миссии Церкви возвещать Евангелие. Если мы понимаем Предание как «передачу веры», то тогда оно связано с этой миссией. И миссия может осуществляться, только если возвещающий внимателен к чаяниям тех, к кому пришел возвещать, и одновременно готов разделить их культуру и язык. Как говорил апостол Павел: «для Иудеев я был как Иудей, чтобы приобрести Иудеев; для подзаконных был как подзаконный, чтобы приобрести подзаконных (…) Для всех я сделался всем, чтобы спасти по крайней мере некоторых».

Яркий пример мы находим в житиях святых равноапостольных Кирилла и Мефодия. Сохраняя абсолютную верность Преданию (с большой буквы) и стремясь передать веру славянским народам, Солунские братья перевели на славянский язык все книги, необходимые для совершения Богослужения, тем самым нарушая традицию (с маленькой буквы), согласно которой Богослужение можно было совершать только на сакральных языках — еврейском, греческом и латинском, — и вызывая злобу немецких епископов, ревнителей этой традиции…

Слово «консерватор» (в русском языке в большей степени, чем в романских) легко вызывает ассоциацию с консервированием, например, пищевых продуктов. Консерватор не различает Предание и традиции: и то и другое следует «положить в морозильник», законсервировать. Консерватор — это тот, кто бьется в отчаянной попытке, невозможной и бесполезной, остановить непрерывный поток жизни; это тот, кто готов упрятать жизнь в сундук с нафталином, а еще лучше — забальзамировать, лишь бы не дать ей меняться. Одним словом, консерватор идеализирует то прошлое, которого в действительности никогда не было, но которое он жаждет сохранить навек неизменным; он консервирует его, как фрукты или ягоды в сахарном сиропе: они не портятся, но полностью теряют вкус, и ничего, кроме сахара, не остается…

Многие, более или менее сознательно, именно так воспринимают Православие: слащавая идеализация мифического средневековья, фанатичное отношение к анахронизмам. Но при всей моей любви к истории и уважении к прошлому, то Православие, которое я исповедую, не имеет ничего общего с таким близоруким поклонением форме или прошедшим эпохам. Может быть, это потому, что я никогда не любил варенье, а во всякого рода консерватизме мне обычно слышится запах формалина, запах мертвецкой…

 

Для меня Православие скорее, чем с прошлым, ассоциируется с будущим: это христианство завтрашнего дня. Точнее, это церковь, которая прочно стоит в настоящем, владеет могучим наследием прошлого и с верой смотрит в будущее. И это — в первую очередь, благодаря любви к литургии, ибо в литургии осуществляется hic et nunc, здесь и сейчас, единство времени, и всякий раз Церковь преломляет хлеб со всеми теми, кто уже преломил его до нас, и с теми, кто будет преломлять его, когда нас уже не будет. Это и есть «передача веры», это и есть Предание.

Именно ради любви к Преданию, ради возможности «передать веру» Православная церковь готова принять вызов, который бросают ей мир, сегодняшний день, современность. Это церковь, которая способна к диалогу. И, хотя бы теоретически, к Православной церкви это относится куда больше, чем к Католической, которая по своей природе имеет жесткую пирамидальную структуру, а исторически более погружена в борьбу этого мира за власть. Православие, для меня, в некотором смысле — это вера в будущее, притом именно тогда, когда «светлым будущим» уж совсем не пахнет… Потому что это твердая уверенность в том, что Христос уже победил мир. Это церковь о. Павла Флоренского, священника и ученого, русского Леонардо да Винчи, который в самые жуткие годы военного коммунизма участвовал в научных конференциях в рясе, а попав в лагерь, продолжал учиться, экспериментировать и изобретать; это церковь Александра Меня, который говорил, что человек ХХ века — «духовный неандерталец», ибо христианство «едва началось», а Благая Весть — это «религия будущего».

 

Разумеется, многие скажут, что это, скорее, исключения, и кое-кто даже считает их в Православии явлениями маргинальными, едва ли не выходящими за рамки Православия. Мне же кажется, что эта способность крепко и мужественно держаться в настоящем, сохранять верность прошлому и целеустремленно смотреть в будущее и есть одна из главных черт Православия. Во всяком случае, так открыто к проблемам своей эпохи жили, к примеру, два моих небесных покровителя — Иоанн Златоуст и Иоанн Дамаскин; так, без всяких сомнений, крепко стоял в своем времени участник и вдохновитель политической и культурной жизни Руси, самый великий представитель русского монашества Сергий Радонежский.

Некоторое время назад один мой знакомый, которого, наверное, можно назвать «разочарованным прогрессистом», ходивший какое-то время к о. Александру Меню, сказал мне с горечью, что «о. Александр нас обманул, дав надежду на существование Православия открытого, способного к диалогу, Православия "с человеческим лицом", тогда как действительность Русской церкви доказывает, что такого Православия просто не может быть… Остается постучаться к католикам». Естественно, его выводы меня расстроили, и, естественно, у меня нашлось бы, что сказать ему в ответ. Но было бы слишком легко, даже безнравственно, сказать, что для меня у Православия только одно лицо: это богочеловеческий лик Самого Господа Иисуса Христа. Он, будучи Богом, был Сыном Человеческим, а в глазах других людей — человеком, который крайне серьезно воспринимал ожидания и нужды своих современников. Ведь тайна воплощения и состоит в этом кенoзисе Сына Божия ради любви к нам: «Он, будучи образом Божиим, не почитал хищением быть равным Богу; но уничижил Себя Самого, приняв образ раба, сделавшись подобным человекам и по виду став как человек» (Фил 2:6–7).

…Ответ прямо из катехизиса. Но если страдающий человек открывает тебе душу, то отвечать ему по учебнику жестоко и безнравственно. Можно только принять это страдание и попытаться его разделить.

На самом деле, разочарование этого православного ставит перед нами серьезный вопрос, требующий скорейшего разрешения: о свойствах и будущем Православия. Может ли существовать Православие, сохраняющее верность Преданию и одновременно открытое к диалогу с каждым?

 

В действительности на сегодняшний день православные церкви, ведя диалог с современным миром, чувствуют себя значительно менее уверенно, чем западные — Католическая и протестантские. Но эта ситуация — результат исторических превратностей, тяжелое наследие прошлого, как недавнего (для многих коммунистического), так и далекого. Во многом, это последствия тесных, неоднозначных и даже противоречивых взаимоотношений Православной церкви со светской властью.

Отношения Православия с государ-ственной властью — тема, которая не просто заслуживает серьезных размышлений, но в этих отношениях нельзя не заметить (как это сделал недавно скончавшийся великий богослов Оливье Клеман) удивительный промысел кенозиса. Более чем тысячу лет византийской истории восточная церковь жила в теснейшем единстве с христианскими кесарями — в так называемой симфонии. Это положение для Церкви было крайне выгодно и полезно и обусловило ее развитие. Но крепкие объятия государства едва не задушили ее, стопроцентное вмешательство императора в церковную жизнь — который то и дело созывал и распускал соборы, проводил, поддерживал или запрещал новые учения, смещал епископов и патриархов — привело к ее ослаблению и развитию в ней определенных недугов. Но поскольку считалось, что это христианский император, данный Богом, Церковь почти всегда ему подчинялась.

Тем временем, за пределами Византийской империи, другие восточные церкви долгое время (а некоторые из них — веками) жили под пятой сильной государственной, крайне негативно настроенной против христиан, власти. Кроме того, это происходило внутри огромных многонациональных империй, поэтому каждая национальная церковь представляла свой народ перед халифом, султаном или языческим императором. После падения Константинополя турки завоевали Грецию, Сербию и Болгарию и подчинили Румынию — вот практически полная картина православного мира. Единственным исключением оставалась Россия, которая как раз в то время заявила о себе как о новой православной империи и провозгласила Москву третьим Римом. Однако первое унижение Русская церковь испытала уже при Петре Первом, который уничтожил патриаршество и загнал Церковь в государственную бюрократическую машину. Наконец, в начале ХХ века то, что некогда было Святой Русью, с впечатляющей скоростью переродилось в первую современную империю, которая во всеуслышание заявила, что Бога нет.

Таковы парадоксальные исторические судьбы Православия в отношениях со светской властью: сначала полное подчинение Церкви христианскому кесарю (византийскому императору или русскому царю), затем попадание всех крупнейших православных церквей в состав многонациональных империй, управляемых могучими противниками христианства (персами, арабами, турками, большевиками). Само собой разумеется, что Церковь, хоть не от мира сего, но живет в мире и должна найти способ сосуществования (и даже, если угодно, союз, симфонию) с государством, с политической властью. Однако последствия сложного исторического опыта взаимоотношений Православия со властью заметны и сегодня.

С одной стороны, Церковь с подозрением относится к тому, что ее окружает, а иногда и становится в оборону: речь идет о светской культуре, политическом и экономическом сообществе; она с недоверием наблюдает современную жизнь и по этой причине стремится укрыться в памяти о прошлом. Церковь углублена в себя, она куда больше внимания уделяет своим внутренним делам, чем ожиданиям внешнего мира. С другой стороны, ей приходится все время сталкиваться с проявлениями застарелого национализма (ставшего еще более агрессивным в условиях современного глобалистического общества), и из-за этого национализма она часто делит людей на «своих» и «чужих», на овец церковного двора и внешних, и внимательна только к первым. И наконец, нет-нет да и выплывет самое древнее искушение, первородное, византийское: заключить союз на старый манер, пасть в объятия очередного императора. Церковь не только охотно ищет поддержки у светской власти, но даже стремится иногда стать Церковью не народа или нации, а просто государственной. А то вдруг уступает давлению самых разных политических сил, желающих использовать Православие как идеологическое знамя или символ нации.

Именно поэтому сегодня, во всем архипелаге православных церквей, как ни парадоксально, более здоровыми иной раз оказываются церкви малые, расположенные в странах, не имеющих глубокой православной традиции. Не будучи вынужденными нести груз такой богатой и определяющей церковную жизнь исторической памяти и не испытывая искушения охотно стать на службу сильной государственной власти, они оказываются более открытыми к диалогу со светским обществом, с другими церквями, с современной культурой. Лично я убежден, что эти «малые церкви» — так же, как крупные, не исконно православные богословы и иерархи (француз Оливье Клеман, англичанин Каллист Уэр, немец Марк Арндт — только несколько имен), для которых Православие стало сознательным выбором, а не культурным наследием, — смогут помочь Православию научиться диалогу, быть готовым ответить на вызов, который бросает ему современность, стать поистине миссионерским.

 

Но сегодня мы стоим перед объективным фактом первостепенного значения, требующим серьезного осмысления: несколько часов назад Поместный Собор РПЦ возвел на патриарший престол Митрополита Смоленского и Калининградского Кирилла. Это произошло после яростной кампании по дискредитации, когда на патриаршего местоблюстителя обрушились обвинения всякого рода, от чрезмерного экуменизма и дружбы с католиками, излишней близости к Кремлю и к олигархам российского бизнеса вплоть до сомнений в ортодоксальности его веры. Несмотря на это, владыка Кирилл был избран шестнадцатым Патриархом Московским подавляющим большинством голосов.

Результаты Собора можно воспринимать по-разному, и в самое ближайшее время Церковь и общество, с одной стороны, задумаются над значением сделанного выбора, а с другой, с большим вниманием и интересом будут следить за первыми шагами и решениями нового Предстоятеля. Разумеется, исход выборов во многом зависел от личных качеств митрополита Кирилла, от его известности в нецерковных кругах, от его многолетней работы во главе Отдела внешних церковных связей и местоблюстительства в последние два месяца. Однако ясно и то, что выбор Собора ориентировался не только на личность митрополита, но и на то направление в жизни Церкви, которое он представляет. Таким образом, это выбор очень большой части верующих, чьи чаяния совпадают с курсом избранного Патриарха.

Нет сомнений, что это курс диалога. Владыка Кирилл ясно продемонстрировал это в течение всей своей жизни в Церкви, а за последние годы его руководство Отделом внешних церковных связей и его личная вовлеченность в культурную и общественную жизнь страны показали, что он, как ни один другой иерарх Церкви, вправе считаться человеком диалога. Что касается отношений с государством, то надо отметить, что, с одной стороны, он сторонник широкого взаимодействия со светскими властями, с другой, — именно ему принадлежит решение включить право на граждан-ское неповиновение в «Основы социальной концепции Русской Православной Церкви». А подобная позиция не имеет прецедентов в истории Православия.

Ввиду всего этого мне кажется, что есть серьезные предпосылки для надежды, что под его омофором Русская церковь, сохраняя верность Преданию, откроется для широкого диалога — с другими христианскими церквями, с верующими других религий, с теми, кто не исповедует никакой веры, со светским обществом, с миром культуры, политики и экономики…

Этот диалог совершенно необходим, чтобы «передать» Благую Весть всем людям. Ведь в конечном итоге «диалог» и есть современное название самого свидетельства о Православии и о Христе.

 

ВверхСчетчики

                Рейтинг@Mail.ru  


Счётчик © 2001 - . «Дорога Вместе»
Web-Master