год
Сделать стартовой Добавить в избранное Написать письмо Гостевая книга
Вернуться

Версия для печати  

Росчерком пера


Диспетчер слушает

Наталия Савушкина

Лифт резко дернулся и остановился. Кошка Машка взвыла утробным голосом и рванулась вверх по Лидиной куртке. Тусклая лампочка под потолком мигнула, и стало темно. Лидино левое запястье заныло: Машка процарапала в нем борозды, мгновенно вспухшие кровью, и, если бы не ремешок от часов, разодрала бы ладонь. Резко пахло чем-то жженым. У щеки громко, словно падали камни в жестяную банку, стучало Машкино сердце.

«Вот уж точно, взялась за доброе дело, да на свою голову», — подумала Лида, с трудом отдирая Машкины лапы, судорожно вцепившиеся в капюшон новой итальянской куртки. — «Довела кошечку до дома, пожалела животинку», — Лида усмехнулась в темноте, наконец сгребла теплое извивающееся тело в охапку.

— Да не ори ты, дурочка, — сказала она как можно бодрее и почесала мягкую шерстку где-то в районе брюха. — Сейчас нас вытащат. Ну что, боишься? Не трусь! Нам бы только кнопочку «диспетчер» нащупать...

Лида шагнула вбок и стукнулась лбом о панель с кнопками.
— Ну вот, а ты говоришь «погибаем»! Застрять в лифте — это еще не беда. Беда — это... Это, понимаешь, брат Машка... Беда — штука такая... — Лида, бормоча, нажимала на ощупь одну кнопку за другой. Пальцы то и дело натыкались на шероховатые выжженные островки вместо пластмассы. Тщательно отполированные вчера ногти грозили вот-вот сломаться. Машка мяукала уже не надрывно, а жалобно и как-то просяще. Лида опустила ее на пол, придерживаясь за стенку, чтобы не оступиться. Наконец, в невидимом динамике зашипело.

— Алло, диспетчер слушает! Что у вас случилось? Говорите! Алло! — ворчливо прохрипел издалека голос, по-старушечьи растягивая окончания.
— Застряли мы! — крикнула Лида, почти прижавшись к тому месту, откуда шел звук. — Второй подъезд! Вытащите нас!
Динамик замолчал.
— Дом шестнадцать, — на всякий случай добавила Лида уже без выражения. И потом тише:
— Я и Машка. Сидим в темноте...
Она вздохнула. Ворчливая старушка уже отключилась, можно было не вдаваться в подробности.

Как некстати все произошло! Конечно, никто не застревает в лифте запланированно, но попасть в такую глупую ситуацию в день рождения — это уж слишком. Лиде казалось особенно обидным, что досадная задержка случилась именно теперь, когда она так удачно сбежала с последнего урока. Не то что бы сбежала, конечно... Ее отпустили, но она-то знала, что причиной была вовсе не головная боль и не день рождения, а телефонный звонок. Тот самый, которого она ждет из года в год и которого так боится.

Давным-давно она смотрела старый фильм, где актриса красиво и печально пела: «Позвони мне, позвони». Яркие контрастные платья, четкие движения танцоров, — Лида запомнила эпизод и часто про себя повторяла песню. Мама не любит, когда Лида поет вслух, потому что у мамы музыкальное образование, а Лиде наступило на ухо целое стадо медведей. Но про себя эта песня звучала даже лучше, потому что ее не слышали те, кому она не предназначалась. Правда, тот, кому слова были адресованы, тоже не знал, что Лида зовет его, но можно было вообразить, что песня уходит не в пустоту, а куда-нибудь ввысь, накапливается там и однажды «прольется благодатным дождем в его душу». Лида мечтала, что однажды он догадается, что она его зовет, и не только позвонит, но и придет. А догадаться было очень легко, ведь песня предназначалась не кому-нибудь, а папе. А уж папы должны понимать такие вещи, она не сомневалась.

Вообще-то, про душу и благодатный дождь Лида выдумала в часы долгих мечтаний о том, как отец вернется. Сам по себе папа был вполне обыкновенный. Мама, например, не могла ему простить неряшливость в одежде: пуговицы отрывались сами собой, свитер оказывался надетым задом наперед, а пиджаки висели только мешком и никак иначе. Папа был художником и не понимал, как можно обращать внимание на «эти мелочи». Но для мамы «эти мелочи» были, наверное, не такими уж мелкими, и родители развелись. Во всяком случае, так это поняла Лида: развелись из-за мелочей. Ведь вечера, когда они вместе читали, болтали и смеялись и которых теперь лишились, были самыми главными в ее жизни. Значит, развелись из-за мелочей. А то, что наполняло Лидину жизнь — папины рассказы, смешные и грустные, прогулки у реки, уроки рисования, маленькие тайны от мамы перед восьмым марта, даже папин кашель курильщика, родной и милый, — все это повисло в пространстве, ненужное, полузабытое, как сон, из которого стараются поскорее выбраться. У папы новая жизнь, у мамы — тоже. А у Лиды жизнь осталась в прошлом. Теперь папа изредка приглашает ее к себе домой, в новую семью, и звонит несколько раз в год по телефону. На день рождения он звонит обязательно. Это как раз сегодня. А она тут, в лифте...
Лида присела и осторожно потянулась на звук кошкиного отчаянного мяуканья.
Машка жалась в углу, из которого пахло кислятиной. Лида погладила ее дрожащий теплый бок и стянула шапку.
— Жарковато тут... Ничего, вернемся домой — отдохнем. Твоя Софья Михайловна, знаешь, как меня благодарить будет? «Ах, Лидочка, какая вы добренькая, что мою Машу доставили! Не бросили животное в беде! Ах, чем я могу вас благодарить?»

Лида засмеялась. Очень похоже получилось на Машкину хозяйку, души не чаявшую в своих кошках. Машка — обычная серая дворовая кошка, а почета ей в хозяйском доме — как королеве. Мама говорит, это потому, что Софья Михайловна сделала из кошки идола и заменила людей зверьем. Мама очень умная, и Лида чувствует неловкость, когда не со-
гласна с ней, поэтому не спорит. С мамой никто не спорит долго, она умеет настоять на своем. Папа говорит: «волевая женщина». Но про себя Лида думает, что в маминых объяснениях не всегда все сходится. Вот, например, идол — это ведь что-то железное, из школьного учебника трехлетней давности. От этого слова Лиде смутно вспоминается Египет, саркофаги, пирамиды и Пушкинский музей с пугающим залом древнего искусства. А кошки теплые и живые, какие же они идолы? И совсем уж непонятно, как кошка может заменить человека. Она хоть и мурлычет, но не любит по-настоящему. Правда, бывают и люди с таким отношением. Лида вспомнила, как в прошлом году целовалась с Володькой из восьмой квартиры, и поморщилась. Надеяться, что этот самовлюбленный пижон способен замечать кого-то, кроме себя, было огромной ошибкой. Конечно, ей тогда было всего четырнадцать, но вспоминать все равно противно. Уж лучше бы на его месте была кошка.

Машка завозилась в углу, жалобно мяукнула. Лида встряхнулась, зашуршала курткой, поворачиваясь к ней.
— Ничего, Машка, сейчас придешь домой, тебе хозяйка супчика нальет. Соскучилась, наверно, по тебе, горемыке...

А кто ждет ее, Лиду? Пустая квартира с тихим тиканьем часов... Занавески тихо колышутся от сквозняка, как будто кто-то невидимый притаился за ними и дышит ледяным дыханием. И часы ожидания звонка: «Привет, Лида. С днем рождения. Как дела? Как в школе? Ну, будь здорова». И после него — опять пустота на много месяцев. Почему все-таки Лида боится папиных звонков? Может быть, потому, что после них неделю плачет? И каждый раз, положив трубку, жалеет, что разговор состоялся. Потому что ту — прошлую — жизнь общение от случая к случаю заменить не может, а новая из двух-трех поверхностных фраз не склеивается. Это кошке достаточно полной миски, теплого угла, да изредка — ласкового слова. А человеку нужно больше, гораздо больше! Вот что думает Лида после разговора с папой, а потом опять ждет. И надеется. И еще думает, что лучше было бы превратиться в Машку и устроиться возле полной Софьи Михайловны, свернуться клубком и ни о чем не переживать...

Если бы мама узнала, о чем думает Лида, она бы наверняка рассердилась. Мама умная, она многое понимает, заботится о Лиде. Работает на двух работах, крутится на кухне по выходным, шьет, чтобы дочке было во что одеться. Однажды даже сказала: «Могу тебя всем обеспечить сама! Только обувь не умею делать». Лида гордится мамой. И жалеет ее. Мама думает, что Лиде нужны сапоги, куртка и хорошие оценки, чтобы поступить в институт. Но кое-что маме все-таки трудно объяснить. Например, что в куртке и сапогах Лиде приятнее было бы пройтись с ней, а не одной. Что грустно возвращаться с хорошими оценками домой, где никто не ждет и не радуется твоему успеху. Что она скучает — ничего не поделаешь — по отцу, и не находит, чем заполнить место, которое он занимал в ее жизни. Что прошлогодняя история с Володькой и случилась-то не от «ветра в голове», а от этого жгучего желания получить настоящую любовь и приятие. Оказалось, их нет и там, в идеальной стране Романтике, воспеваемой маститыми классиками и ветреными современниками... А где же, где они есть, эти бескорыстные, милосердные, терпеливые и незлобивые — любовь и приятие? Да и существуют ли вообще? Вот что могла бы рассказать Лида, если бы мама захотела узнать. Но мама этого понять не может, и Лида не рассказывает.

Девочку вдруг обдало изнутри теплой волной, и она поняла, что плачет. Новая куртка терлась о грязную стенку лифта. Лида вздрагивала, плача, и под сапогами трескалась шелуха от семечек. Маленькая душная кабина казалась огромной и неприютной.

В динамике снова защелкало, ворчливый голос проговорил громко и деловито:
— Алло, говорит диспетчер. Бригада выехала, ждите.
Лида всхлипывала, не слыша. Лифт скоро откроют, а что толку? У Машки есть Софья Михайловна, она ждет и беспокоится. А у Лиды? Даже сегодня, в день рождения, ее никто не ждет. Нет такой кнопки — «диспетчер жизни», некому позвонить и сказать: «Мне плохо, помогите!» И никогда, никогда ей из этой западни не выбраться. И вот это — беда, беда настоящая. Вот она где — не в остановке лифта, это ерунда, заминка на пути, а в самой ее жизни, ненужной, одинокой.

— Господи, если бы Ты был! Если бы Ты только был!.. — Лида плакала теплыми большими слезами, глотала их, не замечая.

Что она хотела попросить? Обращалась ли к Богу серьезно? Наверное, нет. Просто говорило нахлынувшее осознание горькой правды: помощи нет, чудес ждать неоткуда. На лицо налипли мокрые пряди волос, они лезли в глаза, щекотали щеки. Машка мяукала через долгие промежутки, наверное, тоже поняла, что ничем нельзя помочь, смирилась. Наверху, в непроглядной тьме, стучали по железу и глухо ругались.

— Женщина! Алло, где вы? — динамик озадаченно замолчал, похоже, невидимый диспетчер присушивался. — Ну что вы, честное слово, как маленькая? Ревет, что твоя сирена. Алло, ответьте диспетчеру, женщина! Алло!
Лида обхватила руками вспотевшую голову и что было сил крикнула вверх, в щелкающую пустоту:
— Я не женщина! Я девочка! Выньте меня отсюда! Сделайте что-нибудь!
— Ах ты... Вот беда! — в динамике зашуршало. — Слышь, девочка, ты того... Не бойся... Чинит вас бригада наша... Тебя как звать-то?
Лида не ответила. Она растерялась от неожиданной перемены: вдруг стали видны исписанные стенки кабины, глухой говор и стук вдали замолкли, лифт плавно поехал вниз.

На первом этаже хмурый монтер в черной спецовке, прищурившись, погрозил ей:
— Истерику разводите, барышня. Подумаешь, двадцать минут в лифте!
Лида наклонилась, подняла шапку и вышла из кабины. Машка скользнула следом. На площадке девочка осмотрела разрушения (один ноготь все-таки сломался, запястье в крови) и наскоро привела себя в порядок: откинула волосы с лица, отряхнула куртку. Пройти растрепой мимо Володькиной квартиры? Ни за что! Сказала Машке:
— Пойдем, отведу тебя домой, скотинка. На этой колымаге я больше не ездок.

Машка бежала резво, и три этажа они одолели легко. Кошка юркнула к своей двери, замяукала, стала тереться боком о косяк. Лида нажала кнопку звонка Машкиной квартиры и отправилась дальше. Обычное дело, все соседи время от времени приводят кошек Софьи Михайловны домой. Привычные действия окончательно успокоили девочку.
— Ну, в общем-то, все не так уж плохо, нечего было нюни разводить, — подытожила Лида, доставая ключи из кармана. — И никакая у нас не беда, и вовсе не безысходность. «Я забуду о тебе, я смогу, я не заплачу», — запела она, поднимаясь на последнюю ступеньку и звякая в такт брелком.
— «Все равно счастливой стану, все равно счастливой стану», — совсем уж заголосила Лида, ковыряя, не глядя, в замочной скважине.

Сзади, с лестницы послышался хриплый кашель, забытый, но такой знакомый, — кашель курильщика, веселого и неопрятного, оставляющего окурки на подоконниках и в цветочных горшках, надевающего свитера наизнанку и вечно теряющего пуговицы. Сердце у Лиды заколотилось часто-часто, как у Машки, и так же, как Машка, от неожиданности рвануло ввысь. Девочка сжала острую бородку ключа в ладони и, не веря себе, боясь и замирая, обернулась.
На лестнице стоял худой, в мешковатой куртке, мужчина и, как всегда, держал руки в карманах. Под мышкой у него неловко болтался букет красных помятых гвоздик.
— Ну, здравствуй, дочка! С днем рожденья...
 

 

ВверхСчетчики

                Рейтинг@Mail.ru  


Счётчик © 2001 - . «Дорога Вместе»
Web-Master