Вернуться

Версия для печати  

На перекрестках истории


Мой прадед Иоанн Полисадов

 

Нина Александровна Городецкая

Предисловие

Эту рукопись мне передал двоюродный брат Виноградов Вадим Николаевич с дарственной надписью: «К празднику Весны 8 марта 1991 года». И при этом сказал: «Представится возможность, можешь опубликовать...» Прошло с тех пор 20 лет, и брата уже нет в живых, а я все не решалась сделать семейное достоянием общим, и на меня действовало табу, о котором пишет брат. Моя мама всю жизнь тщательно скрывала, что она дочь и внучка священнослужителей, и отказывалась от тех «престижных» должностей, где требовалось раскрывать свою родословную «до пятого колена», внушала и нам не рассказывать никому о том, что знаем о ее «той», дореволюционной жизни. Она много раз повторяла: «Слава Богу, что папа не дожил до страшных времен репрессий, он бы оказался в первых рядах мучеников». А когда вышла книга О. Форш «Одеты камнем» и в ней рассказывалось о протоиерее Полисадове, мама обсуждала это со своей сестрой, с опаской поглядывая на кабинет зятя, полковника юстиции. Рассказы мамы о нравственных устоях православия, царивших в семьях ее деда и отца, и какие-то «темные» пятна в литературных произведениях как-то не увязывались вместе, и это побудило меня поработать в библиотеках и, по возможности, больше узнать о своих предках. Отдавая рукопись в редакцию журнала, я позволю себе сделать некоторые уточнения.

Жаль, что мама и тетя не дожили до того времени, когда не надо было скрывать своего происхождения. И очень жаль, что при жизни они не смогли открыто гордиться своими дедом и отцом.

 

***

Прот. Иоанн Полисадов

Не претендуя на стройность изложения, попытаюсь рассказать известное мне о протоиерее И. Н. Полисадове. 5 февраля 1880 г. о. Полисадов совершил свой самый значительный поступок. Несправедливость по отношению к нему заключается в том, что в силу внешних причин, первоначально одних, позже совершенно иных, близкие «заворачивали» этот поступок в «семейную тайну». С забавной последовательностью она передавалась через 20-50-30 лет, через 100 лет — только изустно. Пора перевести ее на бумагу.

Впервые фамилию Полисадова я прочел на каменной надгробной глыбе возле церковки на Волковском кладбище. Летом 1938 г. мама повезла меня показывать город на Неве, город своей молодости. По сравнению с Москвой, Питер ошеломил меня архитектурными праздниками — ансамблями Дворцовой площади, Невского проспекта, набережных с величественным видом на Петропавловскую крепость и т. д. и т. п. Среди феерических впечатлений в памяти сохранились случайные. О первом я уже упомянул. Ни фамилия, ни тем паче непонятное «протоиерей» мне ни о чем не говорило, только усиливали ощущение тоски. Она начала охватывать меня, как только мы двинулись от возбуждающих ум Литераторских мостков мимо нескончаемых могильных крестов, навевающих кладбищенскую грусть. В наши маршруты вошел и Зимний. В нем действовал музей «Апартаменты Александра II и Николая II». Посетителям демонстрировалась неслыханная роскошь, в которой жили те, кто паразитировал на рабочем классе и беднейшем крестьянстве. Любоваться дворцовыми залами можно было, забыв о времени. А вот из спальни Александра II хотелось поскорее уйти. Мрачное убранство — узкая кровать была покрыта солдатским серым одеялом с бурыми пятнами императорской крови. На ней он скончался от смертельных ран в 1881 г. По стенам развешаны знакомые по детским книжкам, забравшиеся в царские спальни портреты народовольцев — Желябова, Софьи Перовской... Мама обратила мое внимание на висевшую в стороне картину. На ней изображалась сцена в Летнем саду. Мужик выбивает из рук Каракозова пистолет, направленный на величественную фигуру царя. Меня больше интересовали лица террористов, чем царя-неудачника.

Перескачу в 1951 г. Февральским вечером мы с мамой остались вдвоем, отец надолго задержался в академии. Мама занялась разборкой своего персонального ящика в буфете. В нем она хранила разные квитанции и свои реликвии, которые зрительно мне были знакомы. Еще мальчишкой, внезапно возникая за маминой спиной, я видел, что хранится в этом ящике, да и мама давала пояснения: «Это твоя бабушка». На фотографии незнакомая мне дама, с виду моложе мамы. В другой раз находившийся в ее руке комочек ткани разворачивался в воздушное платьице: «В нем меня крестили», — говорит мама. В ящике хранилась пачка писем и заветный овальный портрет церковника. В те годы меня огорчили известием, что мой дед — не революционер, а настоятель одной из петербургских церквей, — умер в 1908 г. По пионерским понятиям, просто поп, опиум для народа. Не утруждая себя раздумьями, я расценил: на фото — бабушка, на портрете — дедушка. И вот в тот вечер мама, в удивившем меня настроении, оторвала меня от книг, усадила рядом и передала мне овальный портрет. Полагаю, что последовавший ее рассказ я запомнил почти дословно. И сейчас при переложении его на бумагу внутри меня оживает интонация ее голоса и вспоминается несвойственный ей церковный жест указательным пальцем —  «свыше».

— Это твой прадед, в Петербурге он был довольно видным духовным деятелем, фанатиком. Царь Александр II выбрал его своим духовником. Иоанн Никитович Полисадов жил богато, имел собственный выезд, часто ездил в Зимний. О Каракозове ты знаешь. Он исповедовал его перед казнью. Но была у Полисадова и еще одна встреча с революционерами. Однажды, поздним вечером в дом Полисадова позвонили два хорошо одетых господина и потребовали немедленно их исповедовать, а то... а то произойдет страшное, непоправимое... Пришедшие представились членами партии «Народная воля». На исповеди они рассказали, что завтра в Зимнем произойдет взрыв, и говорили, что глубоко раскаиваются в своей причастности к замышляемому преступлению. На следующий день Полисадов вел в дворцовой церкви службу и всячески ее затягивал, исподволь наблюдая за царем. Поначалу все шло как обычно, потом вокруг царя стали шушукаться, дальше царь замолк, и его лицо приняло суровое выражение, а кончиком сапога он начал отбивать такты. Внезапно повернулся и двинулся к выходу из церкви. Свита потянулась за ним. Полисадов кое-как закончил службу и поспешно бросился догонять, чтобы остановить царя. Когда он уже догнал царя, перед ними раздался оглушительный, страшный взрыв... Огонь. Дым. Крики. Бабка говорила, что Полисадов, как Иван Сусанин, грудью защитил царя. Революционеров же иначе как злодеями и цареубийцами она не называла. Необычное поведение Полисадова не осталось незамеченным. Сам он объяснял все знаками «свыше». Вскоре царь наградил его личным дворянством. Официальная версия для печати была, что царь спасся из-за опоздания к обеду шурина, принца Александра Гессенского.

С первых маминых фраз в моей голове закрутился вихрь мыслей и эмоций. Ба, мама рассказывает подноготную халтуринского взрыва... Что же прадед наделал! Мог, мог же предотвратить... Свыше полутора десятков слуг и казаков охраны разнесло в клочья... Спас царскую фамилию. Промелькнула физиономия человека из политотдела Штаба тыла, недавно беседовавшего со мной. Хороший был бы материалец на кандидата в члены ВКП(б)! Услышанное — опасно, нужно немедленно все выкинуть вон из головы. В духе импульсивно принятого решения я не задал вопросов и никак не прокомментировал рассказ, интуитивно осознав: мама сейчас перешагнула запретную черту, проведенную отцом, нарушила табу. Мама прожила еще больше семнадцати лет, и мы с ней к этой теме даже близко не возвращались.

Прошло еще лет 25. Пробегая глазами напечатанную в Литературной газете беседу с поэтом Андреем Вознесенским, неожиданно зацепился за фамилию Полисадова. Поэт говорил о нем как о своем предке и ставил в заслугу отказ сообщить жандармскому ротмистру содержание исповеди Каракозова. Упоминалось место службы протоиерея — настоятель Петропавловского собора, и еще, что поэт написал о нем поэму. К этому времени у меня появилась возможность рассмотреть на фотографии всю мамину родню. По Любе Городецкой (мама родилась в 1892 г.) можно предположить, что дата фотографирования семьи — 1900 плюс-минус 1–2 года. В центре родственников «бабка», моя прабабушка Полисадова в окружении трех семей ее дочерей — Городецких, Славиковских и Соболевых. Все за малым исключением распределены по патриархальному уставу. На переднем плане, среди одинаково одетых девочек, — моя мама с белой звездочкой в волосах. За спиной Н. А. Городецкого, моего дедушки, видимо, его брат, а рядом с ним его сыновья Александр, Николай и Сергей. К Славиковским пристроился их, вероятно, близкий родственник, а рядом с Соболевым — его два сына. Сколько я ни анализировал, родственную линию, ведущую к Вознесенскому, я не нашел. Отыскал в «Новом мире» поэму «Андрей Полисадов», понял: его Полисадов не петербуржец. Скорее всего, произошло недоразумение. Остался «настоятель Петропавловского собора», не значащийся в закоулках моей памяти.

Общая картина со взрывом в Зимнем вырисовывается примерно так. По совету Желябова во дворец поступил на работу краснодеревщиком Степан Халтурин из крестьянского сословия. Его спальное место оказалось расположенным в подвале под Большой столовой. Желябов организовал цепочку: химик, изготовлявший в тайной лаборатории динамит, исполнитель Халтурин, который несколько месяцев накапливал взрывчатку в своей подушке. Подготовительная работа была закончена, когда стало известно о предстоящем важном торжестве — сборе фамилии и важных гостей. Принципиальное решение принимали на заседании комитета «Народная воля». Часовой механизм был запущен, а Халтурин исчез. Его повесили в Одессе под чужим именем за другой террористический акт. Жандармы так и не узнали, кто находился в их руках.

Приход в дом Полисадова «двух господ» — четко продуманный и ловкий ход: переложить ответственность и остаться инкогнито. Строго говоря, пришли они не каяться — сообщить. В их поведении момент искренности, безусловно, присутствовал, но не религиозный. Протест у них вызвал не сам террор, а его масштаб.

Иван Никитович Полисадов получил основательное духовное образование, хорошо знал французский язык, читал публичные проповеди в Исаакиевском соборе. В энциклопедии Брокгауза и Ефрона перечисляются его многочисленные публикации на религиозные темы. Ольга Форш в романе «Одеты камнем» характеризует его как «лукавого царедворца». Все зависит от точки зрения. Уже с Каракозовым он вошел в нелады с Указом и жандармскими чинами. Петр I издал Указ, которым подчинил Православную церковь назначаемому императором обер-прокурору. Указ этот обязывал священнослужителей сообщать властям, когда дело касалось «злых умыслов против государства и Церкви». Поступок Полисадова получил широкую огласку,.. и со стороны самых высоких лиц Двора негативной реакции не последовало, и понятно, почему. Когда где-то кто-то нарушает тайну исповеди — это одно. Духовник же самого царя должен соблюдать церковные каноны самым тщательным образом и находиться вне подозрений, как жена Цезаря. Царю невольно может явиться мысль, подозрение: «А не пересказывает ли он другим о моих покаяниях... после отпущения грехов от имени Христа?»

Еще во время маминого рассказа возник у меня вопрос: мог ли Полисадов поступить иначе? Например, прямо обратиться к царю с предупреждением. Он мог опасаться вызвать у царя мысли, упомянутые выше. Обращаться к другим официальным лицам — еще хуже... Знание Двора и царя продиктовали способ действия. Он стремился к главному — спасти фамилию Романовых, основу государственной власти, которой он был предан. Привлеченный поэтом к изучению фотоснимка маминой родни, я пришел к убеждению, что не на каком-то съезде родственников, а именно на этом, когда были запечатлены все близкие, моя мама и слышала прямую речь бабки. Минуло 20 лет с того события, наступили вдовство и старость. С годами просьба мужа — никому, даже близким, не рассказывать (молву выпусти — дойдет она до Синода и до царя...) — тускнела, и чувство несправедливости нарастало, и она решилась нарушить табу. Тем более что к тому времени подвиг мужа затмило покушение на Александра II на канале Грибоедова.

По инициативе бабки все родные собрались в доме Городецких, чтобы запечатлеться вместе, пока она жива. Городецкие жили в большой квартире в бельэтаже двухэтажного дома при церкви гимназии Императорского Человеколюбивого общества. Небольшой зеленый дворик этого дома мне мама показывала. Во время исторического рассказа бабки зятья-священнослужители должны были насторожиться, но остановить ее в присутствии детей не посмели. Однако высказать теще свое неодобрение непременно были обязаны. И сделать это, скорее всего, мог именно Николай Алексеевич Городецкий. Для священнослужителей было совершенно очевидным: сам рассказ из уст Полисадовой — прямое доказательство, что протоиерей Полисадов нарушил тайну исповеди, что расценивается как тяжкий церковный грех. Она бросила тень на святость духовного сана, на бытовавшую добрую память об отце Иоанне. Можно полагать, что главам семейств пришлось предпринять меры, а взрослым договориться. Во всяком случае, рассказ не пошел гулять по Петербургу. 

После смерти папы, в узком кругу близких, коньяк развязал мне язык, и я пересказал, что слышал от мамы о взрыве в Зимнем, надеясь, что меня кто-нибудь дополнит, и неожиданность: ни сестра, ни брат ничегошеньки не ведали. Получается по моей арифметике: 20 лет взяла себе прабабушка, 50 лет — мама, 30 — мои. Прабабушка, хотела она того или не хотела, в стремлении к правдивости и справедливости переступила церковные условности. Мама переступила страхи своего времени, вызванные насилием и рабской психологией. Пророк Моисей вывел еврейский народ из египетского плена и сорок лет водил его по пустыне, чтобы вымерло рабское поколение и на обетованную землю вступило новое, свободное. Может быть, и нам столько же понадобится.

8 марта 1991 г. В. Виноградов

 

***

Так уж случилось, что весьма значимый поступок нашего прадеда оставался до сего времени в устном семейном архиве, а вот неблаговидная роль протоиерея Полисадова в Каракозовском процессе, красочно расписанная О. Форш в романе «Одеты камнем», бросила тень на о. Иоанна Полисадова, причинив большие огорчения его потомкам. Позволю себе отметить тот факт, что в своем повествовании писательница допустила, мягко сказать, небрежность. В те годы настоятелем Петропавловского собора был по какой-то странной иронии судьбы тоже Полисадов, но Василий Петрович, профессор богословия С.-Петербургского университета, двоюродный брат И. Н. Полисадова. Это его проповеднические таланты и его пастырские обязанности использовались для целей сыска и получения признания от заключенных. История поединка Каракозова и о. Василия Полисадова подробно раскрыта в книге П. Щеголева «Алексеевский равелин», М.: «Книга», 1989. Автор книги упоминает и о прот. Иоанне Полисадове, подчеркивая при этом, что его не надо смешивать с прот. Василием Полисадовым (оба известных священника отмечены в словаре Брокгауза-Ефрона). Из упоминания, однако, следует, что и наш прадед встречался с Каракозовым сразу после покушения и свои впечатления о нем поведал в «Слове пред свершением благодарения Господу Богу за спасение жизни государя императора, сказанного священником Иоанном Полисадовым 9-го апреля 1866 года» (СПб.: тип. тов-ва «Обществ. польза», 1866). Безусловно, поведение прот. Василия Полисадова в Каракозовском процессе в 1866 г. послужило уроком свящ. Иоанну Полисадову, и ему всей жизнью приходилось доказывать, что он не тот Полисадов. Его поступок в Зимнем дворце в 1880 г. — подтверждение этому.

Об Иоанне Полисадове достаточно много публикаций — и им самим написано, и издано очень много слов и поучений, что позволяет сделать вывод, что это личность известная и неординарная. Вот несколько выдержек из Русского Биографического словаря (СПб., 1905): «Полисадов Иван Никитович, род. 31 августа 1823 г. в Старо-Никольском погосте Ковровского уезда Владимирской губернии, умер

14 марта 1886 г. Сын сельского священника, учился во Владимирской духовной семинарии, а в 1849 г. окончил Петербургскую духовную академию со степенью канд. богословия. По окончании назначен преподавателем в Псковскую Духовную семинарию, где прослужил до 1858 г., когда определен был инспектором классов в Доме воспитания бедных детей (впоследствии гимназии Человеколюбивого общества) в Петербурге. В этом же году принял священный сан с назначением законоучителем гимназии Императорского Человеколюбивого общества и настоятелем церкви Константина и Елены при этой гимназии. В 1874 г. возведен в сан протоиерея».

Полисадова сменил другой известный пастырь, прот. Николай Алексеевич Городецкий. Он скончался в 1908 г. и его преемником стал будущий новомученик Иоанн Григорьевич Никитин, умерший в советском концлагере.

В память о спасении императора Александра II от выстрела Д. В. Каракозова в церкви был поставлен киот-иконостас с 50 иконами самых чтимых святых.

Первый раз храм стоял закрытым с 16 сентября 1918 г. по 25 февраля 1921 г., затем больше года действовал и 6 июня 1922 г. был закрыт окончательно.

В 2009 г. я наконец отыскала на набережной Крюкова канала здание под № 15, в котором сейчас действует школа № 232. Я вошла в здание школы и с замиранием сердца поднималась по ступеням этого святого для всего нашего рода места. По коридору бегают мальчишки и девчонки, а я представляю тех гимназисток и среди них мою юную маму. Она и родилась и жила в этом доме с родителями, а потом училась и воспитывалась в гимназии девять лет.

Я вошла в кабинет директора, и мы душевно и заинтересованно поговорили с милыми руководителями этого исторического учебного заведения Людмилой Валентиновной Зелениной и Галиной Петровной Шаровой. Из беседы узнала, что сохранилась памятная мраморная доска о посещении гимназии императором Александром!

Но вернемся к рассказу о прот. Иоанне Полисадове. Его проповеди, отличаясь простотой и ясностью мысли и вместе с тем сердечностью и жизненностью, сильно действовали на слушателей. Слава о них гремела, и послушать церковного оратора собиралась тысячная толпа. Иоанн Полисадов как проповедник скорее может быть назван публицистом, освещавшим и обсуждавшим с точки зрения учения Православной церкви модные явления и направления общественной жизни.

Будучи известен как выдающийся проповедник, был членом многих благотворительных обществ, с готовностью спешил на помощь бедному классу населения столицы, и на этом поприще его сердечность и простота снискали всеобщую любовь к нему.

На семейном снимке, сделанном в августе 1900 г. в день рождения отца и деда протоиерея Полисадова Иоанна Никитича, умершего в 1886 г.: в левом углу мой дед Городецкий Николай Алексеевич, рядом слева стоит его старший сын Николай 1884 г. р., на коленях отца младший сын Сергей 1896 г. р. и в нижнем ряду крайний средний сын Александр 1888 г. р. Третья в нижнем ряду дочь Любовь, 1892 г. р. Во втором ряду женщина с ребенком — супруга Городецкого Н. А. Любовь Ивановна — дочь Полисадова. На руках ее дочь Анна, рожд. июнь 1900 г. Рядом стоит супруга Иоанна Полисадова. Рядом и в верхнем ряду тоже дочери Полисадова, и рядом с ними их мужья и дети Соболевы и Славиковские. Вверху двое юношей — племянники отца Городецкого (комментарий Н. А. Городецкой).

Здесь уместно вспомнить о предке поэта Андрея Вознесенского Андрее Полисадове, который родился в 1814 г. в Грузии, и в 1820 г., после подавления Имеретинского восстания, был доставлен из Грузии во Владимир, где тут же был усыновлен. Учился и воспитывался во Владимирской семинарии. Он считал о. Иоанна Полисадова своим названным братом, тот тоже учился во Владимирской семинарии, но был моложе Андрея на шесть лет. Можно предположить, что Андрея усыновили родители Ивана Полисадова, дав ему свою фамилию.

Иоанн Полисадов сыграл большую роль в жизни нашего деда, пожалуй, определившую весь его жизненный путь. Он опекал моего деда Городецкого Николая Алексеевича во время его учебы в С.-Петербургской духовной академии, а потом женил на своей любимой дочери Любе. Тесть всегда был примером для зятя в служении Богу и своим пасомым, они были единомышленниками. Дед тоже был активным членом Человеколюбивого общества,  и не случайно, что после смерти тестя именно его назначили законоучителем Гимназии этого Общества и настоятелем храма Константина и Елены.

Умер о. Николай в 47 лет от разрыва сердца, так тогда называли инфаркт миокарда. Видно, много людских горестей он пропускал через свое доброе сердце, и оно не выдержало. Жизнь в семье с потерей ее главы резко изменилась: пришлось съехать с казенной квартиры и поселиться в скромной квартирке на Лиговке, рассталась бабушка и с прислугой, оставив при себе старую няньку, которая помогала растить всех ее детей. К тому времени старшие сыновья жили вне дома, они служили в морском флоте, старшая дочь Люба после окончания гимназии была пристроена работать машинисткой в Синод, младший, двенадцатилетний сын Сережа учился в гимназии, а младшей дочери Анечке было всего восемь лет. Аню, мою маму, взяли на полный пансион учиться и жить в гимназию, в которой долгие годы честно служили ее дед и отец. Мама, рассказывая о гимназии, называла ее Царской закрытой гимназией, наверно потому, что и Человеколюбивое общество, и гимназия с самого своего возникновения были под опекой всех царствующих семей, а главными попечителями назначались С.-Петербургские митрополиты.

Гимназия за девятилетний срок обучения давала своим воспитанникам классическое образование. Примечательно, что в этой гимназии учился и Дмитрий Сергеевич Лихачев, о чем он сам поведал в одной из последних передач по телевидению. Несмотря на строгости и тоску по дому, мама вспоминала о жизни в гимназии с любовью к подругам и большим уважением к учителям и воспитателям. Начиналось утро с обязательного умывания холодной водой до пояса, у каждой воспитанницы был свой деревянный ушат. Завтрак, обед и ужин — с молитвой, а еда простая, без разносолов. На завтрак — две печеные картофелины со сливочным маслом, в пост — с растительным. Голодными не были, щи и каша всегда в достатке. Учеба в классах — по строгим установленным правилам. Учитель вел уроки, а классная дама следила за порядком. Классные дамы были строгими, но справедливыми. Одежда воспитанниц была простая, но всегда в полном порядке. В гимназии научили всему: шить, вязать, вышивать, штопать, готовить пищу, вести хозяйство. Учили всему добротно и воспитывали в духе высокой нравственности. Всеми этими качествами обладала моя мама Анна Николаевна Городецкая. Не имея специального педагогического образования, она преподавала в начальных классах, а в 1938 г., при нехватке учителей иностранных языков, ей предложили преподавать немецкий. Мама очень достойно прошла по жизни, оставив нам, близким, и всем, ее знавшим, свет, тепло и большое уважение.

При церкви гимназии был хор, в котором пели воспитанницы, в их числе и моя мама. Иногда воспитанницы пели в Никольском храме, в который приходили молиться царские особы. Мама окончила гимназию в трагическом 1917 г., и посыпались несчастья и горести на ее семью и на всю матушку-Россию. Внезапно умирает от холеры мать, после ее похорон сестра забирает маму и старую няньку в Юрьевец к родителям своего мужа. Сестры бросили квартиру и все нажитое отцом и матерью добро, и, конечно, все пропало. Но главное не это. В революционной круговерти сгинули все братья. Младший, Сергей, был на фронте, примкнул к красным и погиб в Гражданской войне. Старшие — Александр и Николай — окончили морской кадетский корпус и были морскими офицерами, и оба пропали без вести. Один из них служил на линкоре «Севастополь» в Кронштадте и во время мятежа ушел за кордон, опасаясь расплаты за свои убеждения и происхождение.

В голодные двадцатые годы, живя в семье сестры в Самаре, мама получила письмо и посылку из далекой Бразилии. Брат Александр сообщал о том, что живет в Сан-Пауло, женат на мулатке, и просил написать, но мама не ответила. Осознавая сложность тогдашней обстановки, да и всей последующей, мама не могла погасить чувство вины перед братом, и эта мамина боль передалась и нам, ее детям. А я тайно надеюсь, что этой публикацией о моих предках я как-то заглажу вину моей мамы. Очень хочется верить, что где-то на земле живут потомки Полисадовых и Городецких, и они что-то узнают о своих предках, честных служителях Господа Бога и своего  Отечества.

 

Печатается в сокращении