год
Сделать стартовой Добавить в избранное Написать письмо Гостевая книга
Вернуться

Версия для печати  

9 сентября — день памяти о. Александра Меня


О моей крестной

 

Вета Рыскина

Марина Кириллова (слева)

иВета Рыскина

Должна заранее попросить прощения за то, что рассказ о встрече с Мариной Кирилловой, моей будущей крестной, мамой-Мариной, невозможен без рассказа о себе, иначе будет непонятно, каким чудом была для меня наша встреча.

А самым первым чудом моей жизни было обретение веры. Мне было тогда шесть лет, и ни одного верующего человека ни в моей семье, ни в моем круге общения еще не было.

…В то время я настойчиво расспрашивала родителей о Боге. И еще о смерти. Ведь у них не было уже мамы и папы, так неужели и они умрут, исчезнут навсегда, как же это возможно?! Родители беспомощно переглядывались, пытались искусно перевести разговор на другую, «более подходящую для ребенка» тему, иногда строго обрывали: «Не говори глупости!», — и в конце концов отвели меня на прием к детскому психоневрологу, милой, приветливой женщине. Но к тому времени я уже поняла, что говорить со взрослыми о Боге бесполезно, поэтому никакими хитрыми подходами выведать у меня что-либо о мучивших меня вопросах и тревогах ей не удалось. Врач назначила мне на всякий случай курс витаминных уколов. И — помогло! Я перестала говорить на «опасные» темы, родители вздохнули с облегчением, а у меня на долгие годы появилась сокровенная тайна — мой Бог, с Которым я разговаривала молча, про себя (до сих пор мне трудно произносить молитвы вслух) вечерами, лежа в постели, пока не засыпала. Мой безымянный Бог слушал меня, я это знала точно. Называть Его я стала «Отец мой небесный», и когда через много лет, уже совсем взрослой, впервые увидела на стене старой церквушки слова «Отче наш, иже еси на небесех», сердце радостно дрогнуло — да это же Он, Отец мой небесный!

 

Почти на тридцать лет растянулось мое молчание, невозможность поговорить о самом главном. Но одинокой я не была, так как каждый вечер я говорила с моим невидимым Собеседником. Откуда-то пришло понимание, что за плохие поступки перед Ним стыдно — и я просила прощения; что радостями я обязана Ему — и я горячо Его благодарила, и просила, просила — о маме, папе, брате и сестре, чтобы они не умерли, о всех родных, о кошках и собаках, о том, чтобы не было войны, а потом, по мере узнавания о бедах этого мира, — о том, чтобы не случилось голода, пожаров, болезней, наводнений, бурь, убийств, фашизма (после ознакомления лет в девять с жуткими фотографиями в толстом томе «Нюрнбергского процесса») — список удлинялся, страх перед ужасами этого мира не проходил, но единственной твердью в зыбком, полном опасностей мире был Он, мой небесный Отец, мой Бог. И общение наше не было моим монологом — иногда я потрясенно внимала в событиях моей жизни Его ответам.

 

…При этом я была совершенно невежественной в вопросах веры. Я не исповедовала ни одну из существующих религий, не знала ни об иудаизме, ни о христианстве, да и о Христе в пионерско-комсомольские годы ничего не слышала, и прошло почти 30 лет, прежде чем в моих руках оказалась Библия. И нельзя в этом винить эпоху, так как за долгие годы я привыкла к моему «личному» Богу, боялась разрушить очарование моей тайны и знать ничего особенно не хотела.

Первым и потрясающим событием, поколебавшим мою самодостаточную веру дикаря, стало выступление по телевидению священника с необыкновенно красивым и значительным обликом, говорившего что-то очень притягательное, мудрое и доступное о самом важном. Оказывается, об этом можно говорить вслух, это можно познавать, и было ясно, что человеку этому известно о Тайне так много! И он готов щедро делиться тем, что ему ведомо, со всеми! Я приникла к телевизору, хотелось, чтобы он говорил еще и еще, но передача быстро закончилась, осталось в памяти только незабываемое имя — Александр Мень.

С тех пор я искала всякое упоминание о нем, жадно ждала выхода его книги «Сын человеческий», мечтала послушать его лекции, которые, оказывается, он читал, но тогда уже тяжело болела мама, и я говорила себе: «Потом, когда-нибудь я его обязательно найду, послушаю, задам вопросы и попробую разобраться, что же это такое — христианство. И почему о нем говорит еврей, и как это получилось, что еврей стал священником?» Какое притягательное и в то же время настораживающее учение — ведь мама говорила, что слышала в детстве фразу: «Перекрестишься — рука отсохнет».

 

…В то время, когда я узнала об отце Александре Мене, мама проходила свои многолетние мытарства в онкологических клиниках… Я уже читала Евангелие маме вслух, и она вытирала глаза, когда повествование доходило до Голгофы, и когда мы закрывали книгу, задумчиво говорила: «Какой хороший человек!» Потом с радостью прослушала первую вышедшую книгу Меня и прониклась огромным уважением и любовью к нему, и горевала о его гибели, как о смерти близкого человека. Но о принятии христианской веры не могло быть и речи. Она считала, что не могла изменить вере мученически погибших в оккупированном фашистами Харькове отца, мамы, бабушки, а христианство в ее представлении было все-таки изменой — если не Богу, то их памяти. Ведь как-то на мой вопрос, какое из событий ее жизни вызывает у нее самое большое чувство вины, она, не задумываясь, ответила: «То, что я не погибла вместе с ними».

 

Итак, я мечтала «когда-нибудь потом» пообщаться с о. Александром, но никакого «потом», как оказалось, не было. Его убили за два года до смерти мамы. Известие о его гибели грянуло неожиданно, как все несчастья.

Случившееся было страшно и невероятно — от этого человека исходила такая сила мудрости, красоты и благородства, что, казалось, не могло найтись людей, способных поднять на него руку. Но это были беспомощные и глупые мысли — люди находятся всегда, нашлись и две тысячи лет назад, и до того находились, и после.

После гибели отца Александра Меня я почувствовала себя одинокой и бессильной: ведь того, на кого я возлагала такие надежды, уже не было на свете. И помимо боли за эту человеческую трагедию, было еще чувство, что захлопнулось какое-то окошко, через которое можно было увидеть Небо. Мне уже недоставало вечерних разговоров с моим небесным Отцом, я чувствовала, что существуют какие-то тайны жизни и смерти, тайны бытия Божьего, и удивительному священнику они были известны. Конечно, на свете есть много других священников, но этот был евреем, у кого еще я решилась бы спросить: а как же быть с верностью вере отцов? С моей любовью к маме и нежеланием ее огорчать? И многое-многое еще…

И в какой-то момент одиночества и отчаяния я стала просить Бога: «Помоги мне, Отец мой небесный, найти правильный путь к Тебе!». И почему-то взывала и к погибшему священнику (хотя практика молитвенного обращения к усопшим праведникам, мученикам и святым была мне тогда неизвестна). Я бормотала что-то бессвязное: «Отец Александр, помоги мне, пожалуйста, я не знаю, куда мне идти, что делать, вообще ничего не знаю! Я так хотела увидеться с тобой, так надеялась на тебя, и вот теперь от кого ждать ответа? Помоги же мне!»

И вот — на следующий день после этой молитвы? или через день? — я вышла в обеденный перерыв погулять, несмотря на то, что вовсю лил дождь. Но как будто что-то влекло меня по этим мокрым улочкам Замоскворечья, сквозь стену дождя. Я вышла к метро «Новокузнецкая» и подошла к знакомой церковной лавке, стала рассеянно разглядывать выставленные в стеклянной витрине незнакомые книги — Псалтирь, молитвослов, жития святых. Книг было немного и все видны сквозь стекло, но зачем-то я тоскливо спросила: «А из книг отца Александра Меня у вас ничего нет?» Продавщица не успела ничего ответить, только бросила на меня такой взгляд, как будто я спросила у нее какое-нибудь там «Руководство по изготовлению взрывчатки в домашних условиях»!

Но в этот момент молодая женщина в куртке с надвинутым на глаза капюшоном, тоже разглядывающая витрину лавки, взяла меня за руку, отвела в сторону и сказала: «Значит, так. Я продиктую, Вы запоминайте, а лучше запишите». Я послушно вытащила из сумки блокнот и ручку и стала записывать: дом культуры им. Серафимовича, где читает лекции на библейские темы талантливый молодой ученый Георгий Чистяков в недавно основанном Общедоступном православном университете имени о. Александра Меня; адрес клуба, расписание лекций; телефоны и имена кого-то из ее друзей, бывших прихожан о. Александра Меня и его духовных детей. И еще прозвучала фамилия священника, ученика и друга Меня — Борисов, о. Александр Борисов. Я потрясенно смотрела в ее лицо, в голубые глаза за мокрыми от дождя стеклышками очков и успела пробормотать только: «Спасибо Вам!», прежде чем женщина деловито закончила: «Мой телефон — пишите… Меня зовут Марина. До свидания, я спешу».

Обратно на работу я летела, как на крыльях, радость переполняла меня, не помню, шел ли еще дождь, но в моем восприятии мира уже вовсю сияло солнце, и я шептала на бегу: «Спасибо тебе, отец Александр! Спасибо Тебе, Господи, Отец мой небесный!»

 

***

Не буду описывать в подробностях, что происходило дальше, когда я попала в какой-то теплый поток общения с людьми, многие из которых стали для меня путеводными звездочками. Это было чудесное время, когда возникающие вопросы и недоумения разрешались удивительным образом: священник говорил проповедь так, как будто она предназначалась именно для меня; стоило начать мучиться каким-то вопросом, как прямо в руки приходила книга, содержавшая нужный ответ. И, конечно, огромную роль в моем вхождении в этот счастливый новый мир играла Марина. Оказалось, что она пишет иконы. Бывая у нее дома (тогда она жила на Семеновской, на ул. Жигуленкова), я очарованно разглядывала стены комнатки, увешанные ее необычными картинами и непонятными тогда для меня иконами. Конечно, много и горячо мы говорили о человеке, благодаря которому с ней встретились. Марина давала мне магнитофонные записи проповедей и бесед о. Александра и восхищенно говорила о нем. Помню ее слова: «Какие авансы любви он мне давал…»

Столько неведомого ранее открывалось мне в это время, и Господь был так близок, но как же трудно было сделать главный выбор, принять решение о крещении…

…Сердце влекло меня к вере открытых мною прекрасных, мудрых и светлых людей, я хотела верить верой о. Александра Меня, митрополита Антония Сурожского, Клайва Льюиса, Александра Ельчанинова, сестры Магдалены Иисуса, Жана Ванье и еще многих удивительных людей, которые стали мне родными заочно, по книгам, и верой тех людей, которых я ощущала, как родных и близких, увидев их воочию, познакомившись с ними — о. Александра Борисова и Георгия Петровича Чистякова (в скором времени — о. Георгия), о. Владимира Лапшина, монахини Досифеи (Елены) и сестры Клер, таких чудесных, умных, чья вера была чистой, искренней, деятельной, горящей и зажигающей окружающих к деланию добра! Но в то же время внутренний голос мрачно твердил: а вдруг это заблуждение? Как же грозные и прекрасные слова: «Шма, Исраэл! Адонаи элохим, Адонаи эхад!»? Как трудно совместить волнующий, влекущий образ Иисуса, страждущего за нас Сына Божьего и Сына человеческого, с непререкаемым постулатом о едином Боге Авраама, Исаака и Иакова! Как трудно понять учение о Троице — едином Боге, являющем Себя в трех лицах — Отца, и Сына, и Святого Духа! Вдруг я забрела на ложный путь, изменила Богу — Отцу моему небесному — и моим земным предкам, и нет мне прощения?..

…Как-то, погруженная в эти мысли, я брела по улице. Подхожу к киоску, где продается христианская литература, протягиваю руку к тонкой, в неказистой бумажной обложке желтоватого цвета книжечке: Антоний, митрополит Сурожский. Проповеди и беседы. 1991 год. Открываю наугад — страница 58, и перед глазами оказываются строки об одной женщине-еврейке, которая «… долго колебалась, принимать или не принимать христианство. Христа она любила, в учение Его верила, и, однако, многое ее останавливало, многое казалось недоуменным… Она обратилась ко мне с вопросом, и я ей сказал, что пока она не сделает решительного шага и не примет то, что Бог готов дать ей в Таинстве Крещения, она не разрешит своих вопросов; так же как человек не может понять сначала красоту картины или музыкального произведения, а затем его слушать с наслаждением — надо сначала пережить, а только потом сознанием охватить. Она поверила моему слову и после крещения, когда я ее встретил вновь, она мне сказала: "Вы были правы; вопросы не исчезли, но для меня они уже не неразрешимые проблемы, а глубины, которые передо мной разверзаются и к которым я иду с радостью, в надежде, что я познаю новое и новое"».

Я бережно закрыла книжку, расплатилась за нее, не выпуская из рук, прижимая ее к груди. Привыкнув уже идти по каким-то путеводным огонькам, я даже не слишком удивилась. Прислушалась к себе: в душе был покой.

…И день крещения был назначен. То, что крестной моей будет Марина, даже не обсуждалось — иначе и быть не могло.

 

…Накануне дня крещения Марина, готовившая меня к этому событию терпеливо и бережно, предупредила: «Имей в виду, может случиться что угодно, чтобы воспрепятствовать твоему крещению. Будь готова к тому, что заболеешь ты, или кто-то из твоих близких, или внезапно приедет кто-то в гости — только на один день, именно на этот! Из Америки…», — проворчала она мрачно. Почему из Америки, я не поняла, вроде некому из Америки… Но ждала с любопытством, что же случится? И готовилась к сопротивлению неожиданным искушениям. Однако в день крещения заболела не я, а Марина, как будто взяла на себя предназначенный мне удар. И по ее просьбе полномочным ее представителем при совершении Таинства была Ира Иванова, ее подруга и, наверное, самый близкий для Марины человек.

Помню, что в какие-то моменты крещения Ира крепко держала меня за руку, и я была очень ей благодарна. Вот так получилось, что крестных у меня было две, хотя впоследствии я все равно считала своей «главной» и настоящей крестной Марину… Ну, а моим именем в крещении стало имя, которое, наверное, получали тогда многие, считавшие своим наставником и пастырем, пусть уже «заочным», погибшего новодеревенского священника — Александра.

 

Запомнились первые мои недели и месяцы в храме в Столешниковом переулке. Родным храмовое пространство стало для меня не сразу. Вначале в храме мне было трудно и неуютно. Привыкшая к сокровенности общения с Богом, я ужасно стеснялась прилюдного проявления веры. Мне было мучением подойти приложиться к иконе, даже крестное знамение казалось чем-то неприлично-демонстративным. Казалось, что все на меня смотрят… Но успокаивало и придавало мужества то, что рядом со мной, чуть сзади, за моим плечом, неизменно стоит моя крестная. Во время литургии Марина часто наклонялась к моему уху и тихонько шептала объяснения происходящего, не обращая никакого внимания на осуждающие взгляды кого-нибудь из стоящих рядом. Я смущалась этим нарушением благоговейной тишины, Марина — нисколько. Она чувствовала мое смятение и знала, что только понимание богослужения сделает для меня церковь родным домом. До сих пор звучит в ушах этот шепот. Какие-то очень важные советы… Однажды после литургии я рассказала ей о том, что ощущаю в момент причащения. Она выслушала внимательно и сказала: «Ну вот, мне ты рассказала, и ладно. А вообще никому больше такие вещи не рассказывай, это должно быть между тобой и Богом». Многое, что она говорила в то время, было для меня откровением, т. к. для меня тогда только чуть-чуть начал приоткрываться необъятный мир святоотеческой и богословской литературы.

 

А года через два произошло невероятное — Марина резко ушла из храма святых Космы и Дамиана, и не просто перешла в другой храм, в другую общину, она решительно отмежевалась от всего, что было до этого родным для нас обеих: от любовно восстанавливаемого храма; от доброго, мудрого, терпеливого и деликатного о. Александра Борисова; от лекций блистательного, горящего пламенем веры Георгия Петровича Чистякова, с которым прежде радостно обнималась при встрече, чьи лекции старательно записывала и дарила мне потом кассеты, подписанные аккуратной красивой вязью ее почерка; от Новой Деревни с дорогой могилой у Сретенского храма; от Семхоза, от домика, у ворот которого упал, истекая кровью, убиенный священник; от «новодеревенских» и «космодамиановских» братьев и сестер; от прекрасных матушки Досифеи и сестры Клер, знакомством с которыми я была обязана тоже ей, маме-Марине; и… да, поверить этому, смириться с этим было тяжелее всего — от о. Александра Меня.

Потом у нас с крестной начался долгий период сложных отношений, которые можно описывать разными словами: непонимание, недоумение, отчаяние, разочарование, горечь… и — любовь, и — бережность. Нет, мы не расстались и, тем более, не рассорились. Мы пытались очень осторожно штопать и латать наши отношения. И — горячо убеждать друг друга снова и снова в том, что было очень важным для каждой из нас. И — всякий раз отступать в бессилии поколебать мнение другого, доказать свою «правду». Сотни страниц электронных писем, жарких дискуссий, напоминающих вздымающиеся и опадающие волны, с рефреном через определенные периоды: «Всё, давай закончим, всё равно бесполезно. Всё, давай больше не будем касаться больных тем».

Многие взгляды наши были не просто разными, они были диаметрально противоположными. По «национальному вопросу», по идеологическим, политическим проблемам и по самым что ни на есть «христианским» — о любви, о Церкви, о межконфессиональных отношениях…

Но никогда, какие бы искры ни летели в наших дискуссиях, я не могла забыть, что Марина мне послана Богом по молитве к о. Александру Меню. Почему-то именно она из стольких его чад и просто знавших его и любивших. И от того, что она была вестницей от о. Александра, Марина была мне очень дорога, и никакие разномыслия не могли этого изменить.

Ну, а вне «запретных тем» были моменты большой близости. Меня поражала в Марине неутолимая жажда познаний, ее таланты художника и «мастерового», активность, неутомимость, деятельное жизнелюбие, чуткое внимание к людям (так противоречащее демонстративным «экстремистским» высказываниям), умение видеть красоту Божьего мира, каждой травинки, каждого жучка… Она посылала мне множество фотографий, отражающих это светлое видение природы: паутина в каплях росы, зеленые лягушки, маленькая ящерица, всяческие бабочки, скромный полевой цветочек, и просто колосок, трава, лесная тропинка… Ну, а уж наша с ней любимая общая тема — зверюги! Хотя она и поругивала меня за излишнюю восторженность в отношении к собакам и кошкам и пыталась сурово учить, что Господь создал их для нас  и они в нашей душе должны «знать свое место», не становясь для некоторых неразумных «дамочек» кумиром, но… Каких только собачьих и кошачьих фотографий я от нее ни получала с живыми комментариями: «этой псине жильцы построили во дворе конуру, и вот она теперь, как барыня, возле нее восседает»; «а эту морду я увидела в окне дома по такой-то улице и сфоткала для тебя». Особой темой была ее собачка Шуша… Ну, а уж деревенских собак из ее «летней резиденции» Овсянниково я узнала, кажется, всех… Ну вот, опять тема зверей увела меня в сторону… Марина бы сейчас, как всегда, попеняла мне за это… Фотографии ее путешествий и паломничеств и письменные рассказы о них… Фотографии все новых и новых икон, казалось, им нет числа, как столько успевала? Снимки поэтапной реставрации старых икон… И все это делалось так благоговейно и молитвенно…

Конечно, было что-то искусственное и болезненное в нашем общении, когда нужно осторожно обходить рифы и мели, чтобы не затронуть какую-то острую тему. Особенно, если темы эти так значимы для нас обеих.

Ну а потом, когда наступило для Марины время испытаний, ее личный «крестный путь», все разногласия отошли далеко и растворились в сочувствии, жалости, нежности.

Не могу не сказать еще о нескольких ее словах, очень для меня значимых, примерно за полтора-два месяца до кончины.

Звонок — и усталый голос Марины в трубке:

— Аля, я тут хотела тебе сказать… Ну, в общем, я примирилась с о. Александром.

Я поняла не сразу:

— С кем? С Александром Борисовым?

— Нет. С о. Александром Менем.

— Ох, Мариночка… Как я рада…

— Вот я и знала, что ты будешь рада. Поэтому и позвонила. Да… Я о нем говорила… много… Теперь не буду. Ну ладно, мне трудно сейчас говорить…

 

Сретенский храм в Новой

Деревне,в котором служил

о. Александр Мень

Потом, когда я рассказала об этом разговоре некоторым из наших общих знакомых, которые остались для нее «по другую сторону» невидимой границы, они спрашивали меня: «Она сожалела об уходе? Она уже относилась к о. Александру как прежде? Она в чем-то раскаивалась?».

Но я могла ответить только одно: «Она сказала то, что сказала. Могу только повторить еще раз каждое ее слово. Что было при этом в ее сердце и душе, знает только она. И Бог».

 

***

Мир душе твоей, дорогая мама-Марина. Мир твоей мятежной душе, то кипучей и бурной, то тихой и нежной, измученной «теоретическими» подозрениями и нетерпимостью, но «на практике» жалеющей и любящей. Да простит Господь наши с тобой заблуждения и человеческие немощи.

Да будет дарована нам встреча там, где нет уже болезней, печали, воздыхания, горьких ошибок и непониманий. Где все и во всем Любовь.

 

ВверхСчетчики

                Рейтинг@Mail.ru  


Счётчик © 2001 - . «Дорога Вместе»
Web-Master