год
Сделать стартовой Добавить в избранное Написать письмо Гостевая книга
Вернуться

Версия для печати  

9 сентября — день памяти о. Александра Меня


Отцу Александру

 

Анастасия Зорина

Воскресный день расплескался в весеннем воздухе, еще чуть морозном, но уже прозрачном и светлеющем с каждым днем… Расплескался синевой и колокольным звоном, талым снегом и мажорной капелью, детским смехом и праздной неторопливостью горожан… Редкое для Москвы явление.

Воскресенье… Sunday... Sonntag… День солнца… Domenica… Domin-go… Анастасия, по-гречески, — Воскресенье, вознесение горе, ввысь… Воспарение взора к небу… Преодоление притяжения земли… Восхваление Всевышнего и воскресение из мертвых… В нем — сила, и восторг, и глубочайший смысл этого дня… Седьмой день Творения — вознесения от сотворенных дел...

Помню летнюю утреннюю свежесть, череду светлых воскресений, когда папа будил нас валдайским серебристым колокольчиком, а мама воздушными движениями гладила легкие платьица.

— Дóчушки, вставать!

Мы собирались в храм, в Новую Деревню, где служил отец Александр Мень, светлый и всегда улыбающийся священник, всегда, казалось, в белом, ибо от него исходило особое сияние; всегда, будто с распростертыми объятьями, к своей пастве выходил он читать Евангелие и проповедь, а когда его не было видно, в алтаре, во время преложения Даров, его одежда напоминала огненные одеяния ангела, а воздетые к куполу руки — два херувимских крыла…

В те летние светлейшие утра солнышко пробуждалось вместе с нами и ласкало макушки дерев, крышу нашего домика, выложенную папиными сильными руками, и пробивалось по белым открахмаленным занавескам на террасе. И даже отсутствие завтрака, казалось, ничем не омрачало это сине-зеленое безмятежье...

— Полин, нельзя есть ягоды до причастия! — Моя сестренка набивала крыжовником кармашки сарафана, «на дорожку». Вообще-то крыжовник был почти всегда кислым, но когда нельзя — и лимон покажется слаще малины! Я бдительно следила в детстве за младшей сестрой. Бедняжка, неужели ей доставалось от меня…

 

Полинка виновато вытряхивала карманы, в глазах искорки затаившейся обиды, но «ябеда» не говорила, знала, что обиднее слова нет.

— Потерпи, доченька, так нужно, — ласково увещевал папа.

Натощак, с утренней легкостью мы преодолевали дорогу, спускающуюся к «загорскому морю» — нашему первому морю-озеру, разлившему свою нетронутую еще спящими дачниками прозрачную гладь темноватой воды с зелеными лодочками кувшинок и камышовых зарослей. Потом шли через дамбу вдоль озера, ведущую в лес, потом по Центральной улице и добирались до станции… До Новой Деревни, станции Пушкино, добираться — два часа. До нашего первого и самого важного в жизни Храма… До наших детских, кристально-чистых, пронизанных валдайским звоном и птичьим гомоном, запахом травы и хрустальной росой, колокольным звоном и лучезарным ликом отца Александра — воскресений…

И сегодня, спустя десятилетия, вместе с Галичем хочется возвращаться в тот дом, где с синим куполом «не властно соперничать небо»…

 

Когда я вернусь — ты не смейся, — когда я  вернусь,

Когда пробегу, не касаясь земли, по  февральскому снегу,

По еле заметному следу к теплу и ночлегу,

И, вздрогнув от счастья, на птичий твой  зов оглянусь,

Когда я вернусь, о, когда я вернусь..

.

Когда я вернусь, о, когда я вернусь...

Когда я вернусь, я пойду в тот единственный дом,

Где с куполом синим не властно соперничать небо,

И ладана запах, как запах приютского хлеба,

Ударит меня и заплещется в сердце моем...

 

Мы возвращались из церкви, тряслись в шумной электричке, жевали бутерброды с сыром, и никогда, наверное, черный хлеб не казался таким вкусным, как в те воскресения… после сумеречной прохлады храма с синим куполом до небес, после хлеба причастия...

 

А еще я помню воскресение 5 августа 1989 года, когда отец Александр приехал освящать наш дачный дом, по кирпичику собранный, по досточке сколоченный, воздвигнутый как наш семейный храм — папиным  трудом. Творчество или семья — вечная альтернатива...

В тот день мы остались с мамой помогать готовиться к приему гостей, а папа поехал в Новую Деревню на службу... Напекли блинов, вычистили дом, как светелку, собрали на стол… Потом то и дело выбегали к Лукоморью — старому дубу, что высился по левую сторону от заросшего пруда, по пути к озеру — не идут ли…

 

Помню, что когда мы увидели долгожданных гостей при очередной вылазке, это были не просто люди, а светлое, стремительно приближающееся облако. Впереди летел, как парус, как ангел… во всем белом — отец Александр. Мы с Полинкой бросились навстречу…

…Папа до сих пор хранит чашку, из которой пил чай батюшка, а наш семейный архив — фотографию, где он, добрый пастырь, окруженный своими детьми, обнимает двух маленьких девочек, чуть растрепанных, со спущенными гольфиками и раскрасневшимися лицами… И очень счастливых…

 

Помню и последний воскресный день — роковой день 9 сентября 1990 года.

Часто в истории роковое происходит тогда, когда жизнь, казалось, идет своим чередом… И мы не замечаем трагедии, пока не столкнемся с ней лицом к лицу…

 

Так, в то воскресенье мы с сестренкой пошли в кино… На утренний сеанс… Улизнули из дома втихаря и на накопленные деньги решили вкусить запретного. В «Прогрессе» шел взрослый фильм «Шина, королева джунглей».

С грехопадения человека тянет к запретному, к тому плоду, который кажется особенно сладким в том райском саду, где есть все фрукты мира… Спустя годы пробирает до дрожи воспоминание об этом дне, детская сделка с совестью, которая легла тяжелым камнем на сердце. Не это ли преступление правил, маленькая, казалось, шалость погубила отца Александра? Погубила Христа? Погубила тот сад, где человек должен был существовать вблизи Бога вечно?..

 

Стоял ясный сентябрьский день — золотая осень… Синее, омытое вчерашним дождем небо... Деревья  в еще зеленой, чуть тронутой багрянцем листве… Стояло время, остановившись вместе с огненным  сердцем о. Александра…

 

Когда мы вернулись домой, заплаканная мама бросилась к нам и заключила в свои объятья.

На кухне у иконы Спасителя горела лампадка.

— Отца Александра убили…

А потом, три дня спустя, в Новой Деревне хмурое небо, казалось, плакало вместе с нами и «вечной памятью» звучал гул толпы…

 

А потом… Следующее воскресенье… уже без него, и опустевший, осиротевший мир... И огненный лес, и череда будущих сентябрей тоже без него, перелистывающихся стремительно и гулко... И холод внутри, и жар осени еще горячее, еще острее...

 

Лес, как  мощный  костер,

По-осеннему гулок и ясен.

Два глубоких глотка из него, и заходится дух...

Чуть колеблемый лист ослепительно падает наземь.

Где-то стадо пасет, матерясь деловито, пастух.

 

Так и хочется верить, что сил вдохновенных избыток...

Впереди сентябрей, потянувшихся в стаю, не счесть.

Книга неба раскрыта над нами — не свившийся свиток,

Значит, время вчитаться еще и одуматься — есть.

 

Ах, какой же простор на стесненную землю пролился,

И предстала она хоть на миг золотой-золотой.

Счастлив я в этот день? Счастлив тот, кто еще не родился.

Слава Богу за все, — как сказал осужденный святой[1].

 

Вот и вышел закат,

И калиновый куст окровавил.

Свежим ветром махнул и изранил его в решето.

Красноперый закат и меня в стороне не оставил,

Свил в прозрачных ветвях и во мне напоследок гнездо.

(Александр Зорин)

 

…С уходом из нашей  жизни отца Александра уютное и теплое гнездышко детства как будто сняли с ветки, разворотили, сбросили на землю... Его гибель — первая и осознанная встреча со смертью, к которой, онтологически, причастен каждый человек... Прости, батюшка, что и мы зашли в тот сад и нарвали яблок, не зная, что это воскресенье твое будет последним... Прости сквозь эти долгие двадцать лет...

 

[1] Имеется в виду  акафист «Слава Богу за все», автор которого — митрополит Трифон (Туркестанов).

 

 

ВверхСчетчики

                Рейтинг@Mail.ru  


Счётчик © 2001 - . «Дорога Вместе»
Web-Master