год
Сделать стартовой Добавить в избранное Написать письмо Гостевая книга
Вернуться

Версия для печати  

Как это было


Паломничество в ад

 

Джим Форест

«Конечно, чудовища существуют, но настоящей опасности не представляют, поскольку их не так уж много. Куда опасней обычные люди, мелкие чиновники, готовые всему верить и действовать, не рассуждая, не задавая вопросов…» Примо Леви, бывший узник Освенцима (из книги «Человек ли это?»).

Сколько людей погибло в Освенциме, в точности неизвестно. Большинство узников задохнулись в газовых камерах, как только их привезли в лагерь. Ни в каких списках они не учтены. А официальные списки с именами убитых эсэсовцы уничтожили, спешно покидая лагерь. За долгие годы кропотливой работы историки установили, что в Освенциме погибло не меньше миллиона ста тысяч человек. Впрочем, и эта цифра, возможно, неточная, недоступна человеческому пониманию. Миллион плюс сто тысяч человек. Наверное, в теплые летние месяцы примерно столько листьев трепещет на деревьях парка, где я гуляю каждое утро, прежде чем принимаюсь за работу. Городок, где я живу, насчитывает сто тысяч человек. То есть число убитых в Освенциме в десять раз больше населения нашего городка. Эту цифру невозможно себе представить. Мне это не под силу.

Когда мы сталкиваемся с астрономическими числами человеческих жертв, мы часто выбираем одну судьбу. Всего одно имя и одну судьбу. Мы способны постичь что-то одно. Одна-единственная жизнь и смерть может приоткрыть окно в несметное множество.

Самое известное имя в истории Холокоста — Анна Франк. Когда вместе со всей семьей ее привезли в Освенцим, ей было всего пятнадцать лет. (Оттуда ее перевезли в Берген-Бельзен, где оборвалась ее жизнь.) Утешительно думать, что дневник Анны Франк прочло или увидело на экране куда больше людей, чем погибло во всех нацистских концлагерях вместе взятых. Миллионы людей побывали в доме, где они когда-то прятались. В июле 1944 г., незадолго до того, как за ними пришли, Анна записала в дневнике: «Я слышу, как приближается гром, который однажды уничтожит и нас. Я чувствую, как страдают миллионы людей. И все же, когда я смотрю на небо, я понимаю, что эти зверства тоже когда-нибудь кончатся, и на земле вновь воцарится мир и покой». 

Не менее драматична судьба Этти Хилсум. Молодая образованная еврейка оставила дневник, рассказывающий о ее жизни в Амстердаме во время немецкой оккупации. Его тоже прочли миллионы. Она нигде не скрывалась. «Во время геноцида люди скрываются. А я хочу разделить судьбу своей семьи и своего народа», — объясняла она друзьям. Она погибла в Освенциме

30 ноября 1943 г. «Нацисты хотят уничтожить нас всех, — записала она в дневнике. — Мы должны смириться и идти по назначенному пути. Ну что ж, я все принимаю… Господи, дай мне Свою руку. Я пойду за Тобой, куда бы Ты ни повел меня. Я не буду уклоняться от бурь, уготованных мне в этой жизни. Я постараюсь все вынести. Постараюсь отдать людям частицу своего тепла и непритворной любви к ним. Я знаю, что настанет новый день, и он будет добрее нынешнего. Как бы я хотела дожить до него, хотя бы для того, чтобы выразить ту любовь, которую несу в себе! Чтобы быть готовым к новому веку, нужно ощутить его всем сердцем, нужно жить им уже сейчас».

Еще одно имя — Эдит Штайн, монахиня еврейского происхождения. Ее жизнь оборвалась 9 августа 1942 г. в газовой камере Освенцима. Она родилась в Польше, жила в Германии, приняла постриг в кармелитском монастыре в Голландии, где и была арестована. «Я сказала Господу в молитве, — писала она, — что на еврейский народ возложен Его крест. Большинство из нас этого так и не поняли. Но те, кто поняли, должны взять его добровольно во имя всех остальных. И я это сделаю. В конце мессы я отчетливо поняла, что меня услышали. Но в тот миг я еще не сознавала, что значит нести этот крест». 

Я живу в голландском городке Алкмаар и ощущаю особую связь с происходившими тогда событиями. 5 марта 1942 г. 213 евреев из Алкмаара — тех, кто не успел скрыться, — согнали в синагогу и отправили в Освенцим через Амстердам и Вестерборк[1]. Выжили лишь считанные единицы. (Недавно, то есть 69 лет спустя, синагога была отреставрирована и освящена.)

Сколько имен, судеб, лиц! Более миллиона.

Я давно хотел увидеть Голгофу нового времени. Конечно, Освенцим не единственное место массового уничтожения, но, возможно, его ярчайший символ. Конвейер смерти, фабрика тотального нигилизма, откровение зла и сатанинской жажды истребить Бога и образ Божий в человеке.

Наконец, у меня появилась возможность побывать в Освенциме. Я получил приглашение выступить с лекцией на межконфессиональной конференции по вопросам мира, проходившей во Вроцлавском университете. Темой лекции я выбрал не диалог разных религий, а историю святой и мученицы матери Марии Скобцовой, которую теперь называют св. Марией Парижской. Как известно, мать Мария основала приют в Париже, где прятались евреи. Мать Мария погибла в немецком концлагере Равенсбрюк в Пасху 1945 г. Трудно было найти лучшую тему для выступления на межконфессиональной конференции, чем история христианской мученицы, добровольно отдавшей жизнь ради спасения евреев.

В конференции участвовали трое православных из Западной Европы: митр. Каллист Уэр из Оксфорда, архим. Игнатиус Ставропулос из греческого монастыря Нефпактос и я. Нас сопровождал о. Владимир Мисиюк, православный священник и переводчик книг митр. Каллиста на польский язык, и Павел Вроблевский, один из главных инициаторов и организаторов конференции.

На следующий день после окончания конференции мы поехали в бывший лагерь, ныне Государственный музей Освенцима-Биркенау.

Казалось, сама погода скорбела вместе с нами: стоял промозглый, сумрачный день, все было подернуто серой дымкой. Освенцим окружает равнинная, малонаселенная местность. Городок, лежащий неподалеку от лагеря, Освенцим, вырос после войны. Перед тем, как началось строительство концлагеря, немцы вывезли оттуда все местное население, чтобы не осталось свидетелей кошмара.

Возле единственного сохранившегося крематория нас встретила сотрудница музея Тереза Вонтор-Кичи, специалист по истории лагеря. Она провела нас под печально известным лозунгом: Arbeit Macht Frei («Труд делает свободным»). Когда-то он «красовался» над воротами лагеря. Именно здесь играл знаменитый оркестр заключенных, когда колонны истощенных узников шли к месту работы и возвращались в бараки. По словам Терезы, под музыку охране было легче считать заключенных.

Я представлял себе Освенцим-Биркенау как единую сеть связанных друг с другом лагерей, но теперь понял, что Освенцим был ядром, вокруг которого располагалось около сорока более мелких лагерей. Биркенау служил пунктом доставки: сюда ежедневно привозили вагоны, битком набитые пленниками. Основную массу составляли евреи, но были среди них и христиане, цыгане, гомосексуалисты и политические противники нацизма. 

Все здания в Освенциме были кирпичные. Он смахивал на хорошо укрепленный военный форт. Наивного посетителя, не успевшего заглянуть в запретную зону, можно было легко убедить, что условия жизни здесь вполне сносные. Ведь у них был даже оркестр! Но если бы посетителя пустили внутрь, он бы сразу понял, что на земле бывает ад, пострашнее дантовского. Скажем, здесь существовал пресловутый Блок 10 — вотчина нацистских врачей, проводивших чудовищные медицинские эксперименты на людях. Одного из них, Йозефа Менгеле, прозвали «Ангелом смерти». Блок 11 был «темницей в темнице».

В нем заседал небольшой местный суд, отправлявший на смерть толпы людей. В подвальных камерах держали узников, которым не давали ни пищу, ни воду. В одной из этих камер был заточен францисканский священник Максимилиан Кольбе, добровольно принявший смерть вместо молодого мужа и отца. Сейчас в ней горит пасхальная свеча. Он выдержал две недели голода, жажды и побоев и умер последним. Недавно Католическая церковь причислила его к лику святых.

Мы ненадолго остановились во дворе между десятым и одиннадцатым блоком. Здесь вершили скорую расправу над мнимыми нарушителями лагерного режима. Даже необоснованное обвинение могло стать причиной расстрела. Вместе с митр. Каллистом мы вознесли молитву за погибших и за лагерную охрану, виновную в неисчислимых людских страданиях. Слова молитвы перемежались долгим молчанием. Мы хорошо понимали, на какой почве вырос Холокост: не только презрение нацистов к христианству, но и антисемитизм самих христиан, существовавший с незапамятных времен, породил обстановку вражды и ненависти.

Таблицы, карты и фотографии, висящие в разных корпусах, наглядно рассказывают историю создания Освенцима и окружавших его лагерей. Самое сильное впечатление производят предметы, которые эсэсовцы не успели уничтожить, когда в январе 1945 г. во время наступления советской армии бежали из лагеря. Мы прошли через вереницу комнат, где хранятся немые свидетельства былого. Здесь узников раздевали донага и отправляли в душ якобы для профилактики от вшей. На поверку душевые комнаты оказывались душегубками, где сотни и тысячи людей, в том числе дети, не достигшие пятнадцати лет, матери, старики, признанные нетрудоспособными, погибали от отравляющего газа. Относительно повезло тем, кто оказывался рядом с душевыми отверстиями, куда подавали газ. Они умирали мгновенно. Те, кто находились поодаль, еще двадцать минут задыхались.

Пока они умирали, их имущество тщательно сортировали. Мы видели горы обуви, тысячи очков, пачки билетов на поезда, приобретенные состоятельными пассажирами, которым выпала честь прибыть в Освенцим первым или вторым классом вместо товарного состава. Бессчетные чемоданы с именами и адресами обреченных на гибель. Видели груды волос, которые срезали с женских голов, когда мертвые тела вынимали из газовых камер. Тереза рассказала, что женские волосы использовали для изготовления тканей. И, наконец, мы увидели пустые канистры со смертоносным циклоном B.

Нашей конечной остановкой в Освенциме стала одна из сохранившихся газовых камер и крематорий, где сжигали тела. Когда в Биркенау начали строить большие газовые камеры и крематории, эти небольшие сооружения превратили в бомбоубежище. Целиком сохранился и прилегающий к ним крематорий с высокой квадратной трубой и двумя печами.
Когда строили Биркенау, о кирпичных сооружениях даже речи не было. Наспех сколоченные деревянные бараки тянулись бесконечной чередой вдоль бескрайней равнины. Сохранилось всего несколько бараков, от остальных остался только фундамент. Единственное кирпичное одноэтажное здание стоит у входа в Биркенау. Его венчает смотровая вышка, под которой проходили составы с пленниками из всех уголков Европы. В ста метрах от станции был настоящий конец пути — зона, где эсэсовские врачи руководили селекцией. Некоторых признавали здоровыми и отправляли на работы, то есть приговаривали к медленному умиранию. (Выживали единицы.) Остальных вели прямиком в газовые камеры. Около 75% людей погибли сразу по прибытии. 

Мы побывали в двух бараках. В одном из них до сих пор стоят деревянные нары, на которых спали заключенные, стиснутые со всех сторон, как сигареты в пачке. В одном бараке помещалось до тысячи человек. Конструкция бараков делала их беззащитными перед стихиями — холодом, ветром и дождем.

Осмотрев два лагеря, я окаменел. Ни слов, ни чувств не было; их нет и сейчас. Сталкиваясь со злом такого размаха, человек не может адекватно выразить свои чувства. Он теряет дар речи. Страшные образы неизгладимы. С тех пор, как я увидел их воочию, события, происходившие в этом сельском уголке Польши, для меня навеки живы. Всякий паломник, приходящий в Освенцим, ощущает свою причастность к убитым и замученным, чьи имена так и остались неизвестными.

Вместе с тем меня долго не покидала одна мысль. Этот сотворенный людьми ад никогда не существовал бы без страха и послушания. Вся охрана лагеря, от коменданта до последнего солдата, знала, что если они ослушаются приказа, их самих расстреляют. Конечно, среди них попадались маньяки и выродки, но большинство служителей, получивших назначения в концлагеря, были обычными людьми, по крайней мере, вначале, и, возможно, даже радовались тому, что их не отправили на фронт.

Адольф Эйхман — главный функционер Холокоста — утверждал, что не испытывал особой неприязни к евреям. Он выполнял свой служебный долг. Он «просто подчинялся приказам». Все участники лагерной системы приводят одни и те же доводы в свое оправдание: «Я просто выполнял приказы». Так говорят те, кто создавали и охраняли Архипелаг Гулаг, сбросили ядерную бомбу на Хиросиму и Нагасаки, бомбили Токио и Дрезден, Ковентри и Лондон. И сегодня то же самое повторяют люди, которые по роду своей деятельности должны ежедневно убивать себе подобных. Крови жаждут только маньяки. Остальные «просто подчиняются приказам». Кто-то по долгу службы, а кто-то из страха, ибо неповиновение может стоить им жизни.

В «Благочестивых размышлениях в память об Адольфе Эйхмане» Томас Мертон писал о том, что психиатры, дававшие показания на процессе Эйхмана, проходившем в Иерусалиме, признали его вменяемым и психически здоровым. «Само понятие психической нормы в обществе, где духовные ценности утратили всякое значение, не имеет никакого смысла, — пояснял Мертон. — Человек может быть психически здоровым в узком смысле слова, то есть бурные эмоции не мешают ему действовать спокойно и хладнокровно под давлением общественной ситуации, в которой он оказался. Он может отлично "приладиться, приспособиться". Возможно, такие люди могут отлично "приспособиться" даже к аду. Так что же такое психическая норма, — спрашиваю я, — если она исключает или обесценивает любовь, если она мешает нам любить других людей, откликаться на их нужды и страдания, видеть в них личностей, воспринимать их боль как свою собственную?»

Быть может, норма стала синонимом успешного существования в отравленном обществе и послушного исполнения приказов. Пропаганда облегчает эту задачу: лозунги возбуждают страх и ненависть или призывают к убийству. Ведь каждому участнику кровопролития хочется верить в то, что его или ее дело, в конечном итоге, служит большому абстрактному добру.
За этим приспособлением кроется страх: страх наказания, страх изгойства, страх смерти. В результате человек предпочитает убивать, чтобы выжить, нежели умереть, не запятнав себя невинной кровью.

В Освенциме я все время думал о Пасхе и Воскресении Христовом. Оно должно было научить всех нас, или, по крайней мере, верующих в Него, не бояться смерти и не быть пленниками ада. Но как же мало среди нас людей пасхального духа и как много тех, кто подчиняется приказам, не задумываясь об их катастрофических последствиях!

Возвращаясь домой, я вспоминал слова одной из жертв Освенцима, Этти Хилсум: «В конечном счете, у нас есть только одна обязанность, только один нравственный долг: поддерживать в себе мир душевный, как можно больше мира, чтобы он отражался в других людях. И чем больше мира будет в нас самих, тем больше будет его в окружающем нас беспокойном мире».

 

Декабрь 2011 г.

Перевод с английского Анны Курт.

 

Фотографии Джима Фореста

 

[1] Вестерборк — концентрационный лагерь, созданный после оккупации Нидерландов нацистской Германией в десяти километрах к северу от города Вестерборк в провинции Дренте, недалеко от границы с Германией. — Прим. пер.

 

 

ВверхСчетчики

                Рейтинг@Mail.ru  


Счётчик © 2001 - . «Дорога Вместе»
Web-Master