год
Сделать стартовой Добавить в избранное Написать письмо Гостевая книга
Вернуться

Версия для печати  

Соль земли


Святость и свидетельство:
вслушиваясь в проповеди митрополита Антония Сурожского

 

Доклад был прочитан в Милане, в ходе первого этапа международной конференции «Запад и Восток: кризис как испытание и как надежда».

 

 

Александр Филоненко
кандидат философских наук,
преподаватель Института религиозных наук

св. Фомы Аквинского (Киев)

 

1. Позвольте начать свой доклад с маленького личного воспоминания. В 1988 г., будучи тогда сержантом Советской армии, я стал свидетелем необычного празднования атеистическим советским государством вполне религиозного праздника — 1000-летия Крещения Руси. Было приказано в воинской части провинциального русского городка Карачева провести праздничный вечер, на котором всем собравшимся военнослужащим была прочитана специально приглашенным докладчиком, приехавшим издалека, лекция на тему: «Библия — лживая книга». Праздновать могли только так, абсурдно и лживо, но и не праздновать уже было нельзя.

В том году приехавший в Москву митр. Антоний Сурожский, глава Русской православной церкви в Великобритании, проповедовал в день Всех святых, в земле Российской просиявших, и, сравнивая духовное состояние Руси перед Крещением и ту атмосферу, в которой он оказался, приехав в Советский Союз, обнаружил замечательное сходство: «Так же, как и теперь, почти всех охватило чувство, что язычество пусто, нечем жить в нем, что языческие боги, кумиры ни душу не питают, ни жизни новой не могут дать. Тогда поклонялись всему, что вселяло страх; а разве теперь миллионы людей не охвачены страхом?» [2, с. 227].

Он подчеркивал, что дело вовсе не только в масштабных политических и экономических страхах, но, скорее, в многочисленных мелких, «держащих человека на каждом шагу», лишающих надежды и силы жить. И человек задыхается среди пугающе сильных, но не животворящих кумиров силы, славы, богатства и власти. Ответом на эту мертвящую пустоту в течение тысячи лет стали святые, принявшие всерьез Евангельскую весть: «Они приняли ее и стали жить по ней, а если нужно — и умирать». И к современным людям обращался владыка Антоний с призывом принять свидетельство святых.

С 1988 г. в Русской православной церкви начался процесс небывалой канонизации святых, особенно, сотен новомучеников и исповедников советского времени. Чтобы оценить эту «небывалость», достаточно вспомнить, что к 1903 г. Русская церковь почитала 318 святых, из которых лишь 11 были канонизированы с XVII по XX век, а с 1988 по 2000 г. было канонизировано 1097 новомучеников и исповедников российских[1] [5, с. 153].

Прошла почти четверть века с праздничного года Крещения Руси, но все острее звучит предупреждение владыки Антония: «Если мы только хвалим святых и не подражаем им, они не могут принять эту похвалу, потому что такой похвалой должна быть наша жизнь, а не слово, или вернее — слово, звучащее, гремящее изнутри жизни, достойной Спасителя Христа, Который так нас полюбил, что Свою жизнь и смерть нам отдал» [2, с. 231].

2. Что же означает достойное, животворящее принятие свидетельства святых в нашей постатеистической ситуации, когда государство уже не ведет войны с Церковью, но в обществе нет и мира? Контуры современного духовного кризиса можно обозначить, последовав за предложенной Э. Левинасом аналитикой войны и мира. Для него катастрофическое событие войны есть обнажение реальности насилия, которое «состоит не столько в том, чтобы ранить и уничтожать, сколько в разъединении связанных друг с другом людей, которых принуждают играть чуждые им роли, отказываться от обязательств и даже от собственной субстанции». «Война создает такой порядок, который полностью поглощает человеческую личность» [4, с. 67].

Постсоветское общество, вышедшее из огня идеологической войны с личностью, не нашло мира, потому что, по Левинасу, «мир в империях, рожденных в войнах, поддерживается войной. Он не возвращает отчужденным существам утраченную ими идентичность. Необходимо изначальное и подлинное отношение к бытию» [4, с. 67]. Добавим лишь, что мир на развалинах империй становится более хрупким, но не меняет своей природы, оставаясь перемирием, определяемым анонимными порядками войны. Современный духовный кризис — именно такое состояние перемирия, разрешение которого в выходе «людей из их подчиненности истории и будущему» в то, что Левинас называет эсхатологией мира.

Последняя же «предполагает существование людей, одновременно включенных в бытие и обладающих чертами личности, способных отвечать за свою жизнь, стало быть, уже взрослых, то есть способных говорить от своего имени, а не повторять анонимные слова, диктуемые им историей. Мир возникает как такая способность говорить. Эсхатологическое видение разрывает тотальность войн и империй, где люди не говорят» [4, с. 68].

В постсоветские годы многое изменилось, но анонимный порядок войны идеологий, став порядком перемирия, рожденного все той же военной логикой, остался прежним. И если современный кризис обращает нас к новому открытию личности, то, начиная сначала и возвращаясь к вопросу о нашей окликнутости свидетельством святых, следует обратиться к опыту святости, благодаря которому, по слову владыки Антония, Царство Божие пожаром охватывает нас и всех вокруг нас, и опыту свидетельства, позволяющему в доверии и верности следовать за Христом и Его святыми.

3. Свои размышления о святости и свидетельстве в современной ситуации я построю на материалах проповедей митр. Антония Сурожского, которые имели место во время его приездов в СССР с 1966 по 1990 г. Сами эти проповеди являются выдающимся свидетельством веры Христовой в условиях, когда всякое свободное слово в храме было запрещено. Но такой мой выбор требует оправдания, поскольку современный человек, ищущий глубокой мысли или свидетельства о животворящем опыте веры, вряд ли обратится к сборнику проповедей.

Гомилетика переживает кризис, поскольку вырождается в поучающее витийство, ориентированное на моральное наставление собравшихся на богослужении людей, а современный человек не ищет ни дидактической  установки, ни идеологического требования. Но именно к такому человеку обращается в проповеди владыка Антоний, и его требование к слову, произносимому в ответ на услышанное евангельское чтение, лежит вне риторики моральной или общественной пользы: «Если слово, которое ты говоришь на проповеди, тебя ударяет в душу, если глубоко вонзается, как стрела, в твое собственное сердце, оно ударит в чужую душу и вонзится в чужое сердце» [2, с. 4].

Проповедь для Владыки — не только и не столько слово, а наш ответ, доверчивый и верный, на призыв Христа, расслышанный в совершенно определенных обстоятельствах. Слово проповеди питается свидетельством жизни, радостью, которая ищет разделенности. Так он говорил об этом в Туле в 1972 г.: «И без слов иногда можно проповедовать с силой и властью. Иногда наши слова слишком громки; люди, видя нашу жизнь, сомневаются в их правде. Будем проповедовать жизнью, любовью, чистотой, трезвостью, будем проповедовать сиянием наших глаз…» [2, с. 128].

Именно так он проповедовал, именно так рождалось его слово, всегда и с последней прямотой выговаривающее радость встречи с воскресшим Христом и стремящееся проследить, как далеко и глубоко призывает нас последовать за собой эта встреча. Несколько биографических слов о владыке Антонии. Он родился в 1914 г. в Персии в консульской семье и в России никогда не был, не считая двухмесячного путешествия во младенчестве, вплоть до 1960 г., когда приехал, будучи епископом созданной им епархии в Великобритании, на поиски его России среди просторов СССР.

На проповедническое 75-летнее служение его однажды поставил Господь, когда в Париже в 1928 г. в один из великопостных вечеров предстал перед ним, антицерковно и патриотически настроенным сердитым юношей, решившим прочитать Евангелие и навсегда покончить с возмутившей его христианской проповедью кротости, смирения и тихости.

В тот день его жизнь наполнилась звучанием единственной темы: «Еще с очень ранних лет, как только я, четырнадцатилетним мальчиком, прочел Евангелие, я почувствовал, что никакой иной задачи не может быть в жизни, кроме как поделиться с другими той преображающей жизнь радостью, которая открылась мне в познании Бога и Христа; и тогда, еще подростком, вовремя и не вовремя, на школьной скамье, в метро, в детских лагерях я стал говорить о Христе, Каким Он мне открылся: как жизнь, как радость, как смысл, как нечто настолько новое, что оно обновляло все; и если не было бы недопустимым применять к себе слова Священного Писания, я мог бы сказать вместе с апостолом Павлом: "Горе мне, если я не благовествую…"» [3, с. 65].

Следуя этой задаче, владыка Антоний вырастил из зерна Встречи необозримое древо свидетельства о Христе, корни которого — в его проповедях. Все его наследие вырастает из малого керигматического ядра, запечатленного в корпусе его проповедей, в котором есть небольшая книга, которая, по сути, представляет собой Проповедь проповедей и ключ к его богословию, а именно «Любовь всепобеждающая», сборник проповедей, произнесенных в России[2]. Связано это с несколькими обстоятельствами.

Во-первых, Россия, указанная в заглавии, — не страна (последняя проповедь относится к 1990 г., когда такой страны просто не было), а вновь открытая родина. И дело вовсе не в физическом присутствии и не в ностальгии, а в том, что Россия составляла глубочайшую основу его семейной атмосферы. Однажды отец сказал Андрею, будущему владыке Антонию, что «жив ты или мертв — это должно быть совершенно безразлично тебе, как это должно быть безразлично и другим; единственное, что имеет значение, это ради чего ты живешь и для чего ты готов умереть» [1, с. 256]. И конечно, Россия определяла эти «ради чего» и «для чего».

Потом Россия стала именем трагедии русского рассеяния и предметом единственного любимого урока «родиноведения». О потерянной родине можно было только знать, возвращение на нее оставалось несбыточной мечтой. «Мы оказались без Родины, отделенные от всего, что мы любили, от самых любимых и родных, чужими на чужой стороне, лишними и нежеланными; ничего не оставалось, кроме убожества. И вдруг мы обнаружили, что у нас есть Бог, Которого нам нечего стыдиться и Который нас не стыдится… И вдруг мы обнаружили, что Он с нами может пойти в самую бездну нашего горя. Он все изведал, до самого края нашей обездоленности, Он гораздо дальше пошел, чем край… В самой глубине падения мы нашли Христа — спасающего, утешающего, призывающего жить» [2, с.59].

Через эту встречу трагедия русского рассеяния превратилась в щедрое сеяние свидетельства о таком Христе, и это свидетельство привело в Церковь сотни тысяч людей. «Господь нас взял, как зерна, и кинул во весь мир» [2, с. 193]. Владыка Антоний всегда повторял, что он не проповедует Православие, но всегда и только Христа, таким, каким Он открылся ему благодаря свидетельству Русской церкви, гонимой и, по слову патриарха Алексия, часто повторявшемуся владыкой, «ломимой за спасение мира». Именно такую Церковь и такую Россию он всегда стремился посетить.

Во-вторых, каждый раз, проповедуя в России, владыка Антоний встречался впервые с людьми, которых он мог больше никогда не увидеть. Нельзя было рассчитывать на то, что со временем можно будет поделиться не сказанным сегодня. Времени не было, и нужно было говорить все и сразу. И он говорил. То, что сейчас воплощено в тысячах страниц, было свернуто до десятка минут огненных слов, спасающих от удушья и немоты радостью животворящей встречи. Каждая из российских проповедей — такая единственная, в каждой — радость, которую не отнять.

В-третьих, все они вызваны не только Божьим Словом, услышанным на Евхаристии, но и событием той единственной встречи в храме на богослужении, которая, будучи сопряжена с этим словом, раскрывалась в своей евангельской глубине. Приступая к проповеди, владыка Антоний всегда исходил из того, что «все Евангелие — сплошная встреча… Каждое евангельское слово сказано кому-то, каждое событие евангельское — это встреча Христа с какой-то человеческой нуждой, со скорбью, с радостью, с горем, с болезнью, с грехом» [2, с. 56].
Поэтому «мы все должны с трепетом стоять и думать: Христос говорит — и в чью-то душу входит жизнь... кто-то спасается... у кого-то горе утихает... у кого-то слезы текут, у кого-то вдруг разломилось каменное сердце... у кого-то вдруг надежда блеснула... вера разгорелась…» [2, с. 57]. Каждое богослужение — такая единственная встреча со Христом, но владыка Антоний идет дальше и стремится показать, что такова и каждая конкретная, имеющая место, встреча в храме людей, перед которыми он проповедует. И вообще всякая встреча людей, желанная и нежеланная, несет в себе глубину евангельского ликования.

Вся наша жизнь соткана из встреч: заставляющих сердце биться в ликующем узнавании, пропитанных печалью разлуки или горем разрыва, по-человечески невозможных, но молитвенно желанных, мимолетных до неосязаемой встречи глаз и рассыпающихся в мириады пустых приветствий, тех, мечтой о повторении которых мы живы, и тех, которых мы боимся, смущаемся, избегаем.

Все эти встречи являются для нас теми фактами, о которых Достоевский писал в «Дневнике писателя»: «Действительно, проследите иной, даже вовсе и не такой яркий на первый взгляд факт действительной жизни, — и если только вы в силах и имеете глаз, то найдете в нем глубину, какой нет у Шекспира. Но ведь в том-то и весь вопрос: на чей глаз и кто в силах?». То, что каждая встреча несет в себе животворящую радость, вовсе не является очевидным, но горе нам, если мы так и не научимся видеть их евангельскую глубину.

Искусство такого видения — самое неотложное, первое дело для каждого человека. Керигма[3], заключенная в проповедях владыки Антония, раскрывает именно это искусство. Постановкой глаза, который способен так видеть, и раскрытием силы, которая позволяет за увиденным последовать, и занят владыка Антоний в своих проповедях. В них он приглашает пройти школу узнавания Христа в евангельской глубине всех ежедневных встреч, которыми жительствует наша жизнь.

4. Попробуем последовать за ним и рассмотрим несколько важных уроков из школы свидетельства владыки Антония. Кто такие святые? Те, через чей лик во встрече мы узнаем Славу Божью: «Никто не может отречься от всего на земле, если не увидит в глазах или на лице хоть одного человека сияние вечной жизни (...) не только естественную дружбу, любовь, но любовь Божию, сострадание Господне, сияющие в их взоре» [2, с. 213].

Святые — те, кто исполнил то, к чему мы все призваны, а призвание наше — в том, чтобы «сиять, но сиять не своим светом, не своим талантом, не своим умом, не своей красотой, не своим красноречием, не своей ученостью, а другим светом — светом Духа Святого, светом благодати, сиянием Божьим» [2, с. 177].

Смотря на лик святых, мы видим свое призвание, но что видят святые, глядя на нас? Святой, по владыке Антонию, — тот, кто «отдавая себя Богу безраздельно», «от Него, от Бога нашего, научился любить такой любовью, которая могла преображать жизнь и людей вокруг него».

А такая «любовь начинается тогда, когда нам дано видеть людей так, как их видит Господь: одних видеть в их славе и великой духовной красоте, и ликовать о них, и благодарить Бога за это видение; а других видеть в их мраке, помраченных, раненых грехом, изуродованных злом — и этих полюбить сострадательной, жалостливой, ласковой любовью» [2, с. 100].

Святость, встреченная нами, — всегда призыв стать свидетелями Света. Но «мы призваны быть пламенем — и мы не горим, а часто дым исходит от нас, словно мы только сырые дрова, которые только-только занялись, но не загорелись» [2, с. 178].

5. Что же такое должное свидетельство? Для владыки Антония крайне важно, что свидетельство никогда не бывает нейтральным сообщением о фактах, о знании, не связанном с нашей причастностью, но всегда является рассказом о событии и личном узнавании, большем, чем безличная констатация. Проповедуя о Воскресении в мае 1968 г., он обращается к свидетельству Марии Магдалины, которая у гроба Господня была дважды.

Первый раз она увидела, что гроб пуст, и, узнав о Воскресении Господнем, оказалась в горе среди этой Славы, потому что Христос воскрес, но она разлучена с Ним, и разлука окончательна. Она знает о Воскресении, но плачет. Второй раз она приходит ко гробу в слезах, вызванных горем личной разлуки, и остается безутешной, несмотря на слова ангела и самого Христа, принятого за садовника, до тех пор, пока Господь не позвал ее: «Мария!».

Владыка Антоний говорит: «И это слово, это имя, которое никто на свете не может для каждого из нас произнести так, как единственный, кого мы любим больше всех, единственная, кого мы любим больше всех, — это слово доносится до ее сердца, отзывается оно в ее сердце» [2, с. 13]. Слыша собственное имя, Мария узнает воскресшего Христа и становится первой свидетельницей Воскресения, потому что «сумела сердцем услышать то, что глаза не могут показать».

Свидетельство Марии, говорит владыка, — «одно из самых торжествующих свидетельств о Воскресении Господнем, которые пробиваются через мрак, через тьму, пробиваются через горе, пробиваются через все, при одном только условии: что сердцем мы умеем слушать и сумеем услышать, что воскрес Господь. Потому что и теперь Он нас называет по имени: Мария!» [2, с. 14].

Свидетели — всегда «ликующие свидетели того, что любовь побеждает все, что любовь загорелась в наших сердцах, что она просветила наши умы таким пониманием жизни и людей и взаимных отношений, которого нет ни у кого другого» [2, с. 127]. И дело не в словах, а свидетельство — не в верном понимании, но в верном действии.

6. Почему же мы так не свидетельствуем? С одной стороны, «вся жизнь наша должна стать знаком, свидетельством нашей благодарности Господу за Его любовь» [2, с. 203], но, с другой стороны, исполнить это свидетельство оказывается крайне трудным, и труд этот связан не только с сорной травой страстей и страхов. Для владыки Антония в Божьем Слове есть не только ответ на человеческие желания, но и требовательный вызов: «Божье Слово — не просто слово, Божье Слово не соответствует нашим каждодневным мечтам и желаниям.

Бог нас зовет быть великими, быть чистыми, быть святыми, быть достойными той любви, которую Господь крестом проявил к нам» [2, с. 204]. Именно этот вызов мы часто не принимаем, потому что не узнаем события и ближних, которые его приносят. Когда мы обращаемся с криком о спасении, Спаситель дает нам не ангела, а обстоятельства, воспитывающие нас, для того чтобы мы смогли принести плоды любви.

Владыка Антоний говорит: «Когда вместо ангела, вместо святого, вместо того, чтобы Самому прийти, Христос посылает нам ближнего нашего, причем такого, которого мы не уважаем, не любим и который нас испытывает (...) мы забываем свои чувства, свое покаяние и говорим: «Прочь от меня!» (…) и проходим мимо и того случая, и того человека, которого нам послал Господь, чтобы нас исцелить» [2, с. 122].

Разделяя обстоятельства и встречи на важные и неважные, глубокие и поверхностные, подчиняя их своей, человеческой, мере, мы проходим мимо встречи с Божьим вызовом, уходим от свидетельства.

Чтобы исполнить свидетельство, мы должны принять простую предпосылку Владыки: «Первое, чему мы должны научиться, это принимать всю нашу жизнь: все ее обстоятельства, всех людей, которые в нее вошли — иногда так мучительно — принять, а не отвергнуть» [2, с. 121]. И такая простая предпосылка разворачивает к неотменимому вопросу о самой возможности свидетельства, предполагающей преодоление узости человеческой меры.

7. Как возможно свидетельство? Первым условием и источником свидетельства, по владыке Антонию, является благодарность: «Благодарность — и только она — может побудить нас к предельному подвигу любви по отношению к Богу, по отношению к людям. Чувство долга, обязательств, может, не найдет в себе силы, чтобы совершить последний подвиг жизни, жертвы и любви. Но благодарность — найдет» [2, с. 132].

«Вся жизнь наша должна быть просто действием благодарности, все мы должны делать, чтобы обрадовать Господа — из благодарности, из изумления о Его любви» [2, с. 221]. Источником же самой благодарности является радость Воскресения: «Будем радоваться! Из глубины радости можно жить; из благодарности можно творить, можно вырасти в меру любви Христовой, и жизнь свою отдать для Бога и для ближнего» [2, с. 222].

Вторым условием является наша способность принять Божью безмерность вопреки нашей мере, которую владыка Антоний называет уязвимостью. Он так размышляет о силах человеческих, необходимых для того, чтобы стать детьми Божьими: «Человеку это невозможно, но Бог Сам дает Свою благодать без меры, дает нам ее потоком. Мы сами принимаем ее только мерой и небольшой мерой потому, что не раскрываемся ее действию; сердце наше узко, и потому вмещается в него мало любви, мало жизни Божьей, но это зависит от нас» [2, с. 74].

От нас зависит наша уязвимость перед Божьим действием, и она связана с той немощью, в которой совершается сила Божья. Такая немощь — «не в страшливости, не в трусости, не в лени, не в унынии», а в нашей решимости так отдать себя Богу, «как ребенок отдает себя в объятия матери» [2, с. 241]. Такая решимость к немощи, как третье условие свидетельства, приведет к тому, что «сила Божья в нас совершится, не мудростью наших слов, не силой наших действий, а открытостью нашей благодати Божией, которая будет изливаться через нас на все и всех вокруг нас» [2, с. 241].

Немощь свидетеля для владыки Антония вовсе не пассивность, но стояние в Боге, коренящееся в высшей радости, а именно радости того, что «нам дано быть Христовыми и тоже нести, хоть краешком плеча, крест Спасителя» [2, с. 237]. Об этом стоянии владыка Антоний говорил: «Мы должны ждать мгновение, когда и нам скажет Господь: Иди! — и тогда надо идти. Не к любимым, не к счастью, не к радости, а туда, где Бога нет, туда, где радости нет, туда, где света нет, где правды нет; туда, куда, может быть, Богу до сих пор не было доступа, и куда Он войдет с нами, с нами, потому что мы — дети Живого Бога, живые члены Христова Тела, местопребывание Святого Духа» [2, с. 147].

8. В заключение мне хотелось бы показать, как свидетельство собирает свидетелей в общину. Свидетельство — не в словах, но проповедь — всегда слово. Слово проповеди не может быть лишь описанием фактов, но, свидетельствуя о событиях, приобщает слушателей к событиям и собирает их в общину. Слово проповеди есть действие, или, говоря лингвистическим языком, перформатив. Для владыки Антония действенность собирающего слова является решающим свойством свидетельства, о котором недостаточно говорить, но нужно являть-осуществлять его в каждой проповеди.

Лучшим примером такого перформативного акта является проповедь, произнесенная в Туле в июне 1971 г. В ней он хочет пояснить собирающую способность встречи и рассказывает историю тридцатилетней женщины Натальи, которая в годы войны постучалась в дом прятавшейся от преследования Зои с двумя детьми, Андреем и Татьяной, и, предупредив их о смертельной опасности ареста, попросила бежать и пообещала, что останется в доме вместо Зои и назовется ее именем.

«И Зоя ушла, и осталась Наталья. Нельзя представить того, что происходило в эту ночь; чувств человеческих, предсмертного боренья нельзя выдумать. Но можно заглянуть в Евангелие и поставить себе вопрос, что происходило в Наталье, когда она, по образу Христа Спасителя, свою душу клала за другого человека, свою жизнь отдавала, чтобы кто-то другой спасся» [2, с. 85].

Владыка проводит перед нами картины Гефсиманского борения Христа, умиравшего не Своей смертью, а нашей; спящих апостолов и смертного и предательского страха Петра, отказавшегося от Христа и заплакавшего под Его взглядом; Иоанна Крестителя, заколебавшегося перед лицом смерти и отправившего своих учеников ко Христу за уверениями, — и заключает, что этот великий и простой рассказ «о том, как большая русская душа сумела полюбить и вырасти в меру своего Учителя-Христа», не закончился, потому что сам Владыка встретил Зою и своего однолетку Андрея и его сестру Татьяну, которые постарались прожить свою жизнь так, как прожила бы ее Наталья.
И он слышит, как Наталья «как будто на земле умерла: но памятью, духом, силой, вдохновением она живет теперь утроенной жизнью, в трех людях, которые стараются прожить так, чтобы ее смерть была живым семенем, упавшим в землю, а не погибелью того, на что надеялся Господь» [2, с. 88].

И рассказ о Наталье никогда не заканчивается, пока в ком-то рождается ответ на призыв Владыки: «И вот, когда будет вокруг вас темно, когда будет страшно, когда будет казаться, что хрупкость наша человеческая, церковная, христианская такова, что не устоять ей, — вспоминайте Наталью. Она своей хрупкостью победила силы ада, победила немощь человеческую, выросла в меру Христа и дала новую (верю — вечную) жизнь не только трем людям, но, может быть, и вам, если мое слово запало в вашу душу; и мне — потому что я не мог без слез слушать этот рассказ; и многим, многим, многим. А теперь предстоит она, хрупкая девочка, молясь перед Богом несокрушимо сильной молитвой. Дай нам Господь это семя жизни принять и взрастить и принести плод» [2, с. 88].

Христиане призваны стать «ловцами человеков», но для этого недостаточно одинокого путешествия, а необходимы сети свидетельств, которые плетутся узелками наших встреч, а между ними — рассказы, подобные истории о Наталье, опрокидывающие в благоговейное молчание и делающие нас причастниками цивилизации дружбы. Так, спасительными сетями, извлекающими человека из удушающей стихии анонимной власти, оказываются сети, сплетенные нашими свидетельствами о святости, а община свидетелей собирается как община друзей, рассказывающих о том, что животворит.

 

ЛИТЕРАТУРА:

[1] Антоний, митрополит Сурожский. Труды. — М.: Практика, 2002. — 1080 с.

[2] Антоний, митрополит Сурожский. Любовь всепобеждающая. — М. — Клин: Издательство Крутицкого подворья, 2003. — 256 с.

[3] Антоний, митрополит Сурожский. Жизнь для меня — Христос // Антоний, митрополит Сурожский. Встреча. — М.: Фонд «Духовное наследие митрополита Антония Сурожского», 2010. — 272 с.

[4] Левинас Э. Тотальность и бесконечное // Левинас Э. Избранное: Тотальность и бесконечное. — М., Спб.: «Университетская книга», 2000. — 416 с.

[5] Митрофанов Г., протоиерей. Русская православная церковь на историческом перепутье ХХ ва. — М.: Арефа, Лепта Книга, 2011. — 272 с.

 

Источник: Интернет-издание «Православие и мир»

 

Все фотографии со встречи с митр. Антонием
в Петроверигском переулке сделаны Сергеем Бессмертным

 

[1] В Соборе новомучеников и исповедников российских XX в. на конец 2010 г. поименно канонизировано более 1700 человек.

[2] Антоний, митрополит Сурожский. Любовь всепобеждающая: Проповеди, произнесенные в России. М. — Клин: Изд-во Крутицкого подворья; ОЛЦИ; Фонд «Христианская жизнь», 2003. 256 с.

[3] Керигма (провозглашение, проповедь — греч.) — новозаветный термин, близкий по смыслу к понятию «Евангелие» (не как книга, а как Благая Весть).

 

ВверхСчетчики

                Рейтинг@Mail.ru  


Счётчик © 2001 - . «Дорога Вместе»
Web-Master