год
Сделать стартовой Добавить в избранное Написать письмо Гостевая книга
Вернуться

Версия для печати  

Представляем новые книги


Время Сильвестрова

 

 

ΣΥΜΠΟΣΙΟΝ – ΣΥΜΦΩΝΙΑ. Встречи с Валентином Сильвестровым. Киев: Дух и Литера, 2012.

В этой книге, посвященной 75-летию Валентина Сильвестрова, представлены беседы с композитором философа Константина Сигова и музыковеда Аллы Вайсбанд, а также тексты о нем всемирно известных композиторов и музыкантов Софьи Губайдулиной, Гии Канчели, Арво Пярта, Гидона Кремера, поэта Ольги Седаковой и др. Объединяя воспоминания и теоретические суждения о творчестве Валентина Сильвестрова, книга создает объемный, многомерный портрет композитора, представляет новые сочинения и предлагает читателю его собственные размышления о музыке. Книга является своеобразным продолжением издания «Дождаться музыки» («Дух и литера», 2010 г.), ставшего бестселлером как среди музыкантов-профессионалов, так и в широких читательских кругах.
К изданию прилагается DVD-диск с видеозаписью юбилейного концерта Валентина Сильвестрова.

 

 

Пир по вертикали:
ΣΥΜΠΟΣΙΟΝ – ΣΥΜΦΩΝΙΑ  Валентина Сильвестрова

 

Константин Сигов

Ты знаешь, творчество — понятие широкое. Все, что вызывает переход из небытия в бытие, — творчество, и, следовательно, создание любых произведений искусства и ремесла можно назвать творчеством, а всех создателей их — творцами. (…) 

— Однако, — продолжала она, — ты знаешь, что они не называются творцами, а именуются иначе, ибо из всех видов творчества выделена одна область — область музыки и стихотворных размеров, к которой и принято относить наименование «творчество».

Платон, Пир 205с

 

Хвалите Его со звуком трубным,
хвалите Его на псалтири и гуслях.

Псалом 150:3

 

Пир, на который собрал нас Именинник, — неожиданно актуальное осуществление древней мечты Платона. Такой праздник, пожалуй, удивил бы афинян. Пир сей (ΣΥΜΠΟΣΙΟΝ) богат парадоксами. Начнем с его формы.

Созвездие всемирно известных людей искусства прислало замечательные тексты для этой книги — в подарок Другу. Через горы и океаны, через границы империй, языков, культур, поколений эти послания слетелись на радость всем участникам небывалого словесного пиршества. Яркие, откровенные, глубоко выношенные и произнесенные впервые — кому адресованы эти признания? Парадоксальному Читателю (в двух различных и неразрывно связанных значениях этого слова). Во-первых, никто не станет отрицать, что виновник нашего торжества — благодарный Читатель (музыкальное «прочтение» стихов — ясный соединительный знак чтения и благодарности). А во-вторых, щедрость его не знает жанровых границ: ему важнее, чтобы каждый читатель настоящей книги — на одно мгновение — ощутил себя именинником. Открыл свой разворот как персональный пригласительный на удивительный праздник.

Парадоксальны подарки, которые гости приносят на этот необычный день рождения: свидетельства о важных событиях жизни, о встречах, о посвящениях, которыми их одарил Валентин Сильвестров. Неброско, без малейших намеков на какое-то особое знание, эти события вышли из подчинения хронологической шкале дней и лет: открылась возможность встречи всех этих встреч — в музыке праздника. Стихли заботы о дате. Время перестало задыхаться, взмыло ввысь, возвращая «подвижный образ вечности» из платоновской книги в жизнь. К этой вертикали, будет время, мы еще вернемся.

Музыкальные «мгновения» Сильвестрова актуализируют глагольный замысел Мандельштама: «чтоб звучали шаги как поступки». Сильвестровской пластике созвучно преломление этой мысли у Ольги Седаковой: «Поступок — это шаг по вертикали». Настоящая музыка движима именно этими (порой неслышимыми) шагами.

Дистанция по отношению к монументальным опусам минувшего века оставляет открытым вопрос о большой форме. Подозрения, связанные с этой проблемой, понятны и оправданны. Но фрагментация, возведенная  в систему, — не ответ на реальный вопрос, а изнанка опостылевшей «системы». «Угроза симфонизма» — вызов всему современному искусству, не только музыкальному, но также словесному и визуальному.

Сильвестров принял этот вызов и ответил на него новой «симфонией без симфонизма». Разговор о ней дал название этой книге и связал в единый узел ее ведущие темы. Здесь Автор приглашает гостей за «симфонический стол». Контуры его и контекст не скрывают своей парадоксальности: молнии,  лестницы и… подарки. (см.  стр. 105–108).

Откуда взяться такому сочетанию вещей среди руин постсоветской разобщенности?

Валентин Сильвестров родился в 1937 г.: как над опытом изувеченных десятилетий дерзает вновь звучать давно изгнанная мандельштамовская весть? —

 

Наше мученье и наше богатство,

Косноязычный, с собой он принес —

Шум стихотворства и колокол братства

И гармонический проливень слез…

 

Валентин Сильвестров родился в Киеве, в том городе, где на повестке рабочего дня стоял снос Софийского собора (XI в.) вслед за недавно взорванным Михайловским собором (XII в.). День его рождения — 30 сентября — день памяти Веры, Надежды, Любви и матери их Софии. Художница-Премудрость, чья игра сопровождает «переход из небытия в бытие», — лейтмотив его творчества и тема, объединившая его с философами-ровесниками: С. С. Аверинцевым (1937 г.р.) и С. Б. Крымским (1930 г.р.). О них не раз зайдет речь в этой книге. И это не только знаки памяти. Перекличка голосов живых и умерших доносится к нам с тех высот, которые человек может заглушить, но не может разрушить.

Сильвестровская музыка ненавязчиво и неотменимо поет о возможности другого эона — о новой «поре благодарности» (Г. Айги). Услышанная, разделенная, совместно пережитая музыка становится ключевой частью нас самих и формой реального участия в жизни другого. Она, и хлеб, и вино — из одной чаши.

Без противопоставления дружеских трапез и поминальных тризн звучат музыкальные посвящения присутствующим и ушедшим, восходя туда, где «любовь не перестает». При этом композитор не стирает, а подчеркивает контрасты и отмечает, вслед за О. Седаковой, что стихи и музыка «состоят из сплошных начал и сплошных концов».

Не стирали контрастов и мы при составлении этой книги. Центр тяжести собранных здесь свидетельств перенесен по ту сторону биографических строк — к истоку рождения музыки. Отрешенность, незамкнутость на себе отражает скромная, служебная функция книги (подобно диску или партитуре) — ее способность обратиться в слух, служить трамплином для внимания, телом для вслушивания.

Константин Сигов, Валентин Сильвестров, Алла Вайсбанд

Секрет преодоления инерции прост: безграничная благодарность Автору. И вместе с ним — глубокая признательность каждому со-автору и собеседнику. Эту путеводную нить много месяцев не выпускала из рук неутомимая собирательница всех частиц и частей книги Алла Вайсбанд. Поклон сугубо потрудившимся для приготовления пира «ΣΥΜΠΟΣΙΟΝ: встречи с Валентином Сильвестровым» от содружества «Дух і літера».

 

***

Эпиграфы из Платона и Псалма пришли к нам из Афин и Иерусалима. Напряжение между этими полюсами европейской культуры давно намагничивает наше внимание, помогая не упускать самое интересное на пиру. Звуки нынешнего пира, пожалуй, и не снились афинянину. Проснись он от первых нот новой симфонии Сильвестрова — и волосы его встанут дыбом. Кстати, вертикаль удивления помогает не обрывать разговор…

Киев, 30 сентября 2012 г.

 

***

 

Взгляд слуха

Ольга Седакова

 

Константин Сигов, Ольга Седакова, Валентин Сильвестров

«Взгляд слуха вверх, такой небесный взгляд слуховой, отсюда, может быть, эти кварты»[1]. Можем ли мы управлять слухом, как зрением: переводить его с предмета на предмет,  закрывать его какими-то веками, слушать искоса? Разве существует слуховой луч —  наподобие зрительного луча? Признаюсь: только после музыки Сильвестрова и после его поразительных бесед я поняла такую возможность нашего слуха.

Мне кажется, музыка Сильвестрова говорит, прежде всего, о слухе — о слухе как событии, у которого есть границы, и за ними «наступает глухота паучья». О слухе и его собеседнике — звуке: о дали звука, о его глубине и трепетании. О молчании, которое в нем. Похожим образом живопись Рембрандта говорит о зрении и граничащей с ним слепоте. У позднего Рембрандта остаются последние зрительные цвета — красная гамма. У позднего Сильвестрова слуху не нужно почти ничего кроме piano  и его градаций. Когда звучат первые звуки его сочинения, мы чувствуем, что слышим. Это удивительно: как будто мы совсем забыли этот навык и приспособились воспринимать звуки, не слушая. Они падают на какую-то плоскость и отталкиваются ею. Валентин Васильевич говорит, что он возвращает слово стиха с бумаги на уста мелодии. Но еще прежде он возвращает сам звук с какой-то слуховой бумаги в пространство пения. Говоря иначе — и опять его же словами — он пишет их по небесам или по зыби морской, по живой, дышащей среде. Живое — то, что является, живое — то, что исчезает. В слух, в отличие от зрения, встроено время. Музыка, как известно, работает со временем. Особое время Сильвестрова, которого ни у кого не было, — время постлюдии. То есть метафорическое время. Оно есть, но говорит о том, что его уже нет — и что оно приходит оттуда, где оно было, и приходит другим: полным не ожидания следующего момента, «как в жизни», а благодарностью. Время, как бы поглотившее собственный конец. Постлюдия — и элегия, другой род работы с минувшим, тоже «ответный». Два самых сильвестровских жанра.  Быть может, кризис искусства «после Аушвица» (а по мнению многих, смерть искусства, во всяком случае, классического искусства) связан с тем, что сочинители не могут найти нового и правдивого в нашем положении аспекта времени и продолжают пробовать там, где нас уже нет, — в прелюдии, в кульминации. В прямой речи о том, что можно передать только метафорически. То есть о молчании хотят сказать простым отсутствием текста, о боли — причиняющими акустическую боль звуками.

 

Как больные,

они слова находят побольней,

чтоб указать, где больно —

 

так Рильке описал «бедствие поэтов».

Сильвестров — поразительно независимый художник нашего времени. Он не принимает в расчет того, что, как считается, просто невозможно не принимать в расчет, того, что называют «нашим временем» или «современностью» и о чем почему-то всем все известно. Что гармонии, например, уже быть не может. Красоты тоже. Глубины. Сердечности. Простоты… Список можно продолжать. Все это отнесено к области китча. Известно также и то, что непременно должно быть в «современном»: гротеск, деформация, ирония, агрессия… Этот список тоже можно продолжать. Но если все это так хорошо известно — что же в этом нового? Разве что бесконечное форсирование: еще громче, еще агрессивнее, еще злее, еще техничнее. Еще дальше от мира.

Вот  что давно, давно считается современным: работа со звуком (словом, цветом) как с  объектом, художественное конструирование. «Как делать стихи», «Как сделана "Шинель"… Сильвестров имеет смелость — немыслимую по нашим временам смелость — говорить о самостоятельности музыки, о ее субъектности, о том, что инициатива принадлежит ей. Ее нужно дождаться, а не «делать» ее. Здесь, я думаю, главная точка противостояния Сильвестрова  тому безумному «современному» потоку, который грозит снести все, что люди любили в музыке, в поэзии, в мысли. Разум и эмоция, сжатые в кулак. Взгляд слуха у Сильвестрова направлен в противоположную сторону: к расширению сердца, которое сможет — опять словами Сильвестрова — услышать «мир, поющий о себе». Для этого, напоминает его музыка, сердце должно искать не «силы», а слабости, не «богатства», а сияющей бедности. Такое сердце любят небеса. Взгляд слуха это различает. Это действительно необходимая форма новизны. Сочинение как благодарность.

Когда я слышу, как у Сильвестрова звучат слова, написанные мной:

 

словно лезвия, полозья… —

 

у меня захватывает дух. Что делает его прочтение с этими словами: лезвия, полозья? Дает успеть понять их смысл? Да смысл их и так вроде понятен. Он дает их увидеть там, где они возникают.

Он возвращает слова в творческое состояние. По его гениальному определению, «творческое состояние есть чуткость к возникновению».

Возвращение ушедшего, забытого, похищенного — дело Орфея. «Цветами с Елисейских полей» Сильвестров назвал свою музыку. Словами Рильке о песне Орфея мне хочется закончить. Финал этого сонета мне кажется прекрасным описанием того, что происходит в звучании Сильвестрова.

 

Тот только, кто пронесет

лиру в загробье,

тот, угадав, возведет

славу над скорбью.

 

Кто с мертвецами вкусит

мака забвенья,

гибнущий звук возвратит

в вечное пенье.

 

Пусть отраженье с водой

вновь унесется,

образ построй:

 

только из бездны двойной

голос вернется

кротко живой.

 

(Р.  М. Рильке, «Сонеты к Орфею»,

Часть I, IX, перевод мой)

Август 2012, Азаровка.

 

 

[1] Валентин Сильвестров. Дождаться музыки. Лекции-беседы. Киев: Дух i лiтера, 2010. — С.160.

 

ВверхСчетчики

                Рейтинг@Mail.ru  


Счётчик © 2001 - . «Дорога Вместе»
Web-Master