год
Сделать стартовой Добавить в избранное Написать письмо Гостевая книга
Вернуться

Версия для печати  

Свидетели Христовы сегодня


Христианство как радость общения:
о. Александр Мень и о. Александр Шмеман

 

Ирина Языкова

Протопресвитер Александр Шмеман и протоиерей Александр Мень — два выдающихся пастыря ХХ века. Они были современниками: Шмеман родился в 1921 г., Мень — в 1935 г. Между ними всего 14 лет разницы. Шмеман умер в 1983 г., в возрасте 62 лет. Меня убили в 1990 г., когда ему было 55. И хотя они жили в разных странах, и условия их жизни были различны, смысл своего служения они понимали во многом схоже.

Оба пастыря не ограничивали свою деятельность храмовой службой, хотя очень любили литургию. Оба были яркими проповедниками и имели не только обширную паству, но и большой круг общения, дом каждого из них был всегда открыт для друзей. Они были апологетами и миссионерами, читали лекции в самых разных аудиториях, их приглашали на радио и на телевидение. Правда, для Меня возможность широкой публичной проповеди открылась всего за три года до смерти, но он успел сделать довольно много. Оба были талантливыми писателями. Их книги — это не ученые труды, написанные для специалистов; они предназначены для широкого круга людей, которых их авторы приводили в Церковь, что более успешно делал Мень, или наставляли уже пришедших, что блестяще делал Шмеман. Они не были богословами в академическом смысле слова, их богословие проистекает из недр их литургического и пастырского опыта, но оно очень значимо для Церкви и носит пророческий характер.

О. Александр Шмеман оставил «Дневники», весьма откровенные, а для многих — шокирующие. И сегодня о его взглядах судят именно по «Дневникам», хотя и в своих книгах «Евхаристия — Таинство Царства», «Исторический путь Православия» и др. он также предельно честен и выражает свои позиции довольно прямо.

О. Александр Мень не мог позволить себе роскоши вести дневник в силу особой специфики жизни в Советском Союзе, где каждое написанное слово могло обернуться против него. Даже свои книги он издавал под псевдонимом. После его смерти было опубликовано множество воспоминаний о нем, думаю, много больше, чем о Шмемане. Эти воспоминания, в большинстве своем написанные его духовными чадами, — очень ценный материал, но они дают представление о пастырском опыте о. Александра и мало что говорят о его внутренней жизни.

Многие мысли, высказанные Шмеманом в «Дневниках», безусловно, близки и созвучны Меню, мы найдем немало совпадений, иногда прямо буквальных. При этом «Дневники» выявляют и различия в их взглядах на некоторые вещи. Но все же точек соприкосновения больше, и то, что их сближает, особенно хорошо замечают их оппоненты. Неслучайно обвинения, которые обрушились на Шмемана после публикации «Дневников», очень похожи на те, которыми до сих пор осыпают Меня, хотя хор его хулителей уже значительно поутих. Этих пастырей роднит даже то, что их книги сжигали на одном костре в Екатеринбурге[1].

Как ни странно, при всей разнице внешних условий существования, в которых им пришлось жить, сходство можно найти в отношении к бытовой стороне жизни, в которой оба умели видеть подлинную глубину бытия. Оба Александра, как известно, очень любили свою семью, свой дом. Тема дома в «Дневниках» Шмемана звучит очень часто. «Я обожаю дом, — пишет он, — и для меня уехать из него с ночевкой всегда подобно смерти, возвращение кажется бесконечно далеким! Наличие в мире дома — всех этих бесчисленных освещенных окон, за каждым из которых чей-то "дом", — меня всегда наполняет светлой радостью <...>. Всякий раз, что я вижу мужчину или женщину, идущих с покупками, — значит, домой, я думаю: вот он или она идет домой, в свою настоящую жизнь. И мне делается хорошо, и они делаются мне какими-то близкими <…>. "Мещанское счастье": это выдумали, в это вложили презрение и осуждение активисты всех оттенков, то есть все те, кто, в сущности, лишен чувства глубины самой жизни, думающие, что она всецело распадается на дела»[2].

Фото Виктора
Аромштама

О. Александр Мень тоже не относился презрительно к тому, что аскеты называют «мещанским счастьем»: к домашнему очагу, к уюту — не пренебрегал домашними заботами, был прекрасным семьянином, хорошо готовил, любил принимать гостей. Вообще понятие «дом» и для того, и для другого было свято. А главное — каждый из них испытывал чувство благодарности Богу за все, что наполняет жизнь истинным смыслом и подлинной радостью.

При этом они оба были противниками «бытового православия», низводящего христианство на уровень суеверий, обрядов, местных обычаев. Шмеман называл это «бабьим благочестием», он яростно воевал с «религиозностью», с «православизмом», с идеологизацией Церкви. В книге «За жизнь мира» Шмеман пишет: «Христианство — не система "идей" и, уж во всяком случае, не идеология. Оно есть опыт и свидетельство об этом опыте, непрестанно подаваемом Церковью»[3].

В книге о. Александра Меня «История религии» мы находим очень похожие слова: «Христианство — это не философия и не "идеология", а возможность новой жизни»[4].

Подобные слова есть и в его последней лекции: «Христианство — не новая этика, а новая жизнь, которая приводит человека в непосредственное соприкосновение с Богом. Это есть новый союз, Новый Завет… Религии в мире есть часть культуры. Они вырастают вместе с порывом человеческого духа к вечности, к непреходящим ценностям. Здесь же поток идет свыше, с неба, и поэтому один из теологов нашего столетия имел право сказать: "Христианство — это не одна из религий, а это кризис всех религий"»[5].

В той же лекции: «Христианство бросило вызов многим философским и религиозным системам, но одновременно оно ответило на чаяния большинства из них. И самое сильное в христианской духовности — это именно не отрицание, а утверждение, охват и полнота»[6]. О. Александр Мень часто говорил: все религии — это лестницы, которые человек строит, чтобы достичь неба, но христианство — это лестница, которую Бог спускает с небес на землю, и по этой лестнице к нам приходит Христос.

Шмеман, критsикуя религиозное понимание христианства, пишет: «Религию можно любить совершенно так же, как что-либо другое в жизни: спорт, науку, собирание марок. Любить ее за нее саму, без отношения к Богу, или миру, или жизни. Она "занимает" и "занимательна". Тут все, что любит особый тип человека: и эстетика, и тайна, и священность, и чувство собственной важности и "исключительности", глубины и т. д. Но эта религия совсем не обязательно вера, и в этом-то и вся трудность "религиозной проблемы". Люди ждут и жаждут веры — мы предлагаем им религию. И это противоречие, это "несовпадение" все глубже, все страшнее»[7].

То, что люди жаждут веры, или, как говорил Мень, «люди жаждут Слова», хорошо понимали оба пастыря, и из этого исходили в своем служении.

Словом, параллелей много, но мне хотелось бы остановиться на одной теме, в которой близость о. Александра Шмемана и о. Александра Меня наиболее очевидна — это восприятие христианства как радостной вести о Царстве Божьем, в котором открывается полнота богообщения и человеческого общения. Этот опыт выдающихся пастырей ХХ века нам сегодня особенно важен.

Известно, что оба пастыря очень любили поэзию, поэтому мне хотелось бы привести известное стихотворение О. Мандельштама о литургии:

 

Вот дароносица, как солнце золотое,

Повисла в воздухе — великолепный миг.

Здесь должен прозвучать лишь греческий язык:

Взят в руки целый мир, как яблоко простое.

Богослужения торжественный зенит,

Свет в круглой храмине под куполом в июле,

Чтоб полной грудью мы вне времени вздохнули

О луговине той, где время не бежит.

И Евхаристия, как вечный полдень, длится —

Все причащаются, играют и поют,

И на виду у всех Божественный сосуд

Неисчерпаемым веселием струится.

 

Это одно из любимых стихотворений о. Александра Меня. Известно, что он дружил с Надеждой Яковлевной Мандельштам, в его доме она часто гостила и здесь писала свои мемуары. О. Александр Шмеман также цитирует это стихотворение в своих «Дневниках»: запись 1974 г.[8] Описание Мандельштамом литургии как полноты бытия прекрасно передает то радостное — евхаристическое, пасхальное — переживание христианства, которое было характерно для обоих пастырей.

О. Александр Шмеман был литургистом[9], разрабатывал основы литургического богословия, его интересовала также история Церкви. О. Александр Мень был библеистом[10], и его интересовали религиозные искания человечества. Но их различная богословская специализация только подчеркивает их родство в главном. А главное то, что в центре жизни каждого был Христос. Христианство они понимали как живую связь с Христом, а общение с людьми — как общение во Христе.

Мень любил повторять слова Вл. Соловьева, которого считал своим учителем: «Для меня главное в христианстве — это Христос». И одним из его любимых слов было «христоцентричность».

Для Шмемана жизнь также немыслима без Христа: «В нашем мире всякая религия без Христа (даже христианство, даже Православие) есть явление отрицательное и даже страшное, и даже соприкосновение с нею опасно. Ее можно изучать для лучшего уразумения христианства или, лучше сказать, Христа. Но сама по себе она не может быть "спасением", что бы под этим словом ни разуметь...»[11]. Шмеман не понимал и не любил абстрактных рассуждений о духовности. Он пишет в «Дневниках»: «Поразительно, как люди, "интересующиеся духовной жизнью", — не любят Христа и Евангелие»[12].

Шмеман всегда подчеркивал, что центр христианской жизни — литургия, а Церковь — это евхаристическая община. «Литургия есть "таинство собрания", — пишет он в книге «Евхаристия — таинство Царства». — Христос пришел, "чтобы рассеянных чад Божиих собрать воедино" (Ин 11:52), и Евхаристия с самого начала была явлением и осуществлением единства Нового народа Божия, собранного Христом и во Христе. Надо твердо знать и помнить: в храм мы идем не для индивидуальной молитвы, мы идем собраться в Церковь, и сам видимый храм есть только образ того нерукотворного храма, который он знаменует»[13].

Шмеман подчеркивал космическое значение Евхаристии, в которой проявляется живое присутствие Христа в Церкви, а через нее — в мире. Евхаристия — эсхатологична, это явление Царства Божия. Согласно Шмеману, весь мир призван Богом стать пространством Евхаристии и веществом Евхаристии. В «Дневниках» он пишет: «Евхаристия — таинство претворения не только хлеба и вина в "небесную пищу", но и самого мира, самой жизни в нем — в предвосхищение, предвкушение грядущего Царства Божьего. Поэтому Евхаристия была таинством Церкви — Церкви как общины (синаксис), Церкви как любви (милосердие, агапе), Церкви как знания (Слово Божье), Церкви как "исполнения" всего во Христе»[14]. Таким образом, весь мир создан Богом для того, чтобы стать преддверием Царства Небесного.

И для о. Александра Меня все его служение было литургическим, Евхаристия — эпицентром. Один из его духовных чад пишет: «Однажды я спросил его: "Как вы это выдерживаете? Где вы берете силы?" Он ответил: "Силы мне дает Евхаристия. Без нее не выдержал бы. Она удесятеряет силы"»[15]. В двенадцать лет он уже знал, что станет священником, сохранились детские рисунки Меня, на которых изображена евхаристическая чаша. И при этом то, что о. Александр получал в Евхаристии, он нес в мир, раздавал другим, делил эту святыню со всеми, кто приходил к нему.

Общение верных происходит не только в храме, но продолжается за его пределами. Словно круги по воде, расходятся от Евхаристии как эпицентра христианской жизни волны богообщения и претворяются в общение людей. Св. мать Мария (Скобцова), столь любимая о. Александром Менем, называла это «литургией после литургии».

В слове перед исповедью он говорил: «Заметьте, что таинство Своего любящего присутствия с нами Он (Христос) облек в форму трапезы. Святая чаша, хлеб и вино означают пищу человеческую, без которой мы не можем жить. Ведь человек поддерживает свою жизнь пищей. И Господь этим хочет сказать, что Он дает нам Свое Сердце в виде трапезы, что Он — наша вечная пища!

Чем можно еще напитаться? Измышлениями человеческими? Праздной суетой? Честолюбием? Все это проходит... Но Господь каждого из нас из водопада времени вынимает, каждую душу принимает к Себе, и через Святое Причастие мы все приобщаемся к вечности.

Временные — к вечному,

малолюбящие — к вечной любви,

бессильные — к вечному могуществу,

грешные — к Безгрешному,

люди — к Богу»[16].

При сходстве легко заметить и различия, и самый поверхностный взгляд определит их как разницу векторов: центростремительный у Шмемана и центробежный у Меня. Но это лишь на поверхности; на глубине совершенно очевидно, что вектор один и он направлен ко Христу как Источнику жизни, к Тому, Кто отдает Себя за жизнь мира.

Мы часто сетуем, что наши приходы не становятся общинами, что люди, стоящие в храме рядом, не знают друг друга и, выйдя из храма, не общаются. Насколько я знаю, во многих приходах Православной Церкви в Америке принято общение после литургии: обычно все желающие собираются после богослужения в приходском доме и вместе пьют чай, общаются по-дружески. Этого были, естественно, лишены христиане в Советском Союзе, когда законодательством деятельность Церкви строго ограничивалась «отправлением религиозного культа». Но в приходе о. Александра Меня тоже было принято собираться после литургии, но не при храме, что было невозможно, а по домам, небольшими группами, не более 10–15 человек. В этих группах люди ближе знакомились, узнавали друг друга, между ними складывались неформальные отношения, при которых легче было помогать друг другу. И так созидалась община, Тело Христово — через взаимоскрепляющие связи для созидания в любви (см. Еф 4:16). Кстати, в домашних группах происходило прямое продолжение богослужения: это были молитвенные встречи, совместное чтение Слова Божия, изучение литургии, наследия Св. Отцов, истории Церкви; в них происходила катехизация, готовили к крещению, к исповеди, вместе справляли праздники, устраивали детские рождественские и пасхальные спектакли. Это была своего рода «домашняя церковь» — собирание людей вокруг Слова Божия, общение во Христе — койнония. В этих группах люди возрастали в вере, находили друзей, здесь складывались семьи, определялись призвания и служения. Так, члены группы, собираясь на неделе по домам, в воскресенье и праздники вместе шли в храм для участия в Евхаристии. Собственно, жизнь и строилась от Евхаристии до Евхаристии. Такие малые группы составляли большую часть Новодеревенского прихода, они и делали его не приходом-уходом, а живой общиной, где прихожане не номинально, а реально ощущают себя братьями и сестрами во Христе.

О. Александр Мень постоянно подчеркивал, что Евхаристия соединяет не только человека с Богом, но человека с человеком. В книге «Отец Александр Мень отвечает на вопросы» приводятся его слова: «Когда мы поднимаем чашу и хлеб на престоле в Церкви, это значит, что Христос приходит вновь и снова наступает ночь Тайной Вечери. Он соединяет нас между собой и соединяет с Самим Собой. Таинство трапезы — это таинство единства с Богом и людей между собой»[17].

Безусловно, и для Шмемана община была важна, Церковь он мыслил как евхаристическую общину. В его «Дневниках» мы читаем: «Евхаристия невозможна без Церкви, то есть без общины, знающей свое уникальное, ни к чему в мире не сводимое назначение — быть любовью, истиной, верой и миссией — всем тем, что исполняется и явлено в Евхаристии, или, еще короче, быть Телом Христовым. Евхаристия "объясняет" Церковь как общину (любовь ко Христу и любовь во Христе), как истину (кто Христос? — единственный вопрос всего богословия) и как миссию (обращение всех и каждого ко Христу). Другого назначения, другой цели у Церкви нет, нет своей, отдельной от мира "религиозной жизни". Иначе она [Церковь] сама делается "идолом"»[18].

Уникальность пастырского опыта Шмемана и Меня состояла в том, что они не просто умели заинтересовать людей, привлечь их в Церковь, они умели радоваться каждому человеку, а со многими вступали и в дружеские отношения. Согласитесь, не так часто встречаются священники, которые дружат со своими прихожанами, ведь для этого нужно не просто снизойти к чаду, а стать с ним на один уровень, принять его таким, каков он есть. Священникам не так просто бывает преодолеть стереотипы своего духовного превосходства, своей избранности, даже кастовости. И дружеские-то связи между прихожанами сегодня встречаются нечасто, а уж прихожан со священником и подавно. Тем не менее, это не нечто экзотическое, это обычная евангельская норма: Христос назвал Своих учеников друзьями (Ин 15:14–15). А в Первом послании Иоанна читаем: «...о том, что мы видели и слышали, возвещаем вам, чтобы и вы имели общение с нами. А наше общение — с Отцом и Сыном Его, Иисусом Христом. И это пишем вам, чтобы радость ваша была совершенна» (1 Ин 1:3–4).

Можно сказать, что открытость, общительность, дружелюбность — это счастливые свойства характера, которыми оба пастыря были наделены от природы. Но это лишь объяснение частичное; в корне их пастырского феномена — глубокая связь со Христом. В воспоминаниях людей, хорошо их знавших, отмечается и дар радости, и дар общения, но также и нечто большее.

Вот как пишет архиеп. Михаил Мудьюгин об о. Александре Мене в предисловии к книге Ива Амана «Свидетель Христов в наше время»: «Все входившие с ним в личный контакт, а тем более в контакт богослужебный, ощущали внутреннюю свободу его молитвенного общения с Отцом Небесным, исполненную Духа, Который, по словам Спасителя, дышит, где хочет (Ин 3:8).

Именно эта внутренняя свобода и была, быть может, одной из отличительных черт его менталитета, которые делали его служение, проповедь и всю его личность столь привлекательными»[19].

Многие отмечали, что о. Александр Мень производил впечатление не просто открытого и радостного человека, а счастливого, что было вообще крайне редко для советского времени. Вот как пишет о нем известный психиатр Владимир Леви: «Приходило живое Счастье. В шляпе, при бороде, с портфелем, всегда туго набитым книгами и бумагами, — Счастье, сразу бравшееся за телефон, полное забот о ком и о чем угодно, но не о себе, меньше всего беспокоившееся об условностях…»[20]

И еще из Леви: «Если б спросили: как чувствует себя душа, попавшая в рай? Я ответил бы: точно так, как в доме отца Александра. Ничего особенного, просто хорошо. Как никогда нигде. Свободно. Светло. Тепло. Ничего лишнего. Все заряжено чистотой. Высота местонахождения не замечается. Волшебная гармония, надышанная хозяином, исходила из каждого уголка и предмета»[21].

Общение с о. Александром Менем всегда вдохновляло, поднимало, исцеляло, настраивало на движение вперед, вверх, к Богу, ко Христу, к источнику того счастья, которым был он исполнен. Напомню, что годы были отнюдь не располагавшие к счастью. Отец Александр давал прививку счастья, не земного (в смысле благополучия и довольства), но благодати, дававшей силы противостоять тьме, которая была в это время не пассивной, а агрессивной и вполне физически ощутимой.

Истинный источник счастья был открыт о. Александру Шмеману. Он пишет в дневниковой записи от 12 декабря 1980 г.: «Христианство есть счастье, и создает, рождает счастливого человека. Определить это счастье ("радость, которой никто не отнимет от нас…" (Ин 16:22). Знание Бога во Христе, Христа, Дух Святой. Знание "смысла жизни". Знание победы Христовой. Знание вечной жизни: и "поглощена смерть победой…".

"Как будто" противоречит этому счастью:

— слабость, грех и т. д.,

— знание о страданиях людей,

— о зле, в котором "мир лежит". Разъяснение этого противоречия».[22]

И через несколько дней (18 декабря) новая запись: «А вот и "разъяснение" — но от жизни, от Бога, не от "умствований"…»[23]

Примечательно, что все это Шмеман пишет во время болезни своей горячо любимой жены Ульяны: «...все переменилось, исчезает "животная радость жизни". И начинается внутренняя борьба — за свет, за приятие, за очищение души от уныния и сомнений… И все это как бы "омывает" и, омывая, являет во всей своей — удивительной, чудотворной, радостной — силе: любовь… А вот это и есть разъяснение»[24].

Об этой внутренней борьбе, о сомнениях и боли, о мучительных поисках разъяснений до публикации «Дневников», конечно, большинство людей не знали. Вершина айсберга всегда сверкает снежной белизной, и потому о Шмемане знавшие его люди писали, что он был всегда бодр, энергичен, полон жизнеутверждающей веры. Вот как вспоминает Н. А. Струве: «Многие помнят о. Александра — остроумного собеседника, охотно шутившего, иногда жестоким словом кого-нибудь высмеивавшего, курящего одну папиросу за другой, смотревшего по телевидению состязания по бейсболу, любившего жизнь во всем ее разнообразии и богатстве…»[25]

Предвижу, конечно, что слова о курении вызовут ухмылку у «ревнителей благочестия», и, скорей всего, последуют обвинения в светскости. Но образ священника очень живой и вполне человеческий, он не отлит в бронзе.

Действительно, не раз приходилось слышать обвинения в адрес и Шмемана, и Меня в светскости, в недостаточной духовности, в нелюбви к аскетизму. Но корень этих обвинений, скорей всего, в том, что они были открыты и дружелюбны, умели общаться с людьми, были даже галантными, в разговоре проявляли эрудицию и осведомленность в таких далеких от Церкви вещах, как спорт или естественные науки, литература и политика. Однако это свидетельствует не о недостатках, а как раз о достоинствах обоих священников, котрые могли быть и пастырями высоколобой интеллигенции, и пастырями простого народа. С каждым человеком они находили общий язык.

Но все-таки я хочу подчеркнуть, что, при всей одаренности обоих пастырей, подлинность и глубина их общения с людьми происходила не только и не столько от свойств их характера, особенностей психологического типа или образованности, сколько от полноты их жизни во Христе. Оттуда они черпали радость, которую вносили в общение с людьми. И светскость здесь ни при чем: их отношения с людьми были свободны от человекоугодничества, иллюзий, сентиментальности, манипуляций. Они руководствовались единственным желанием разделить с каждым тот дар, что получили от Бога.

Можно сказать, что оба отца Александра прожили жизнь литургично и евхаристично. Это выражалось в том, что благодарение, которое воздается Богу в богослужении, стало основой их отношения ко всей жизни — к миру, созданному Богом, к людям, которых дал Бог.

В проповеди на отрывок из Евангелия «О немилосердном заимодавце» о. Александр Мень говорит: «Все, что мы получили, сама жизнь, все связано с окружающим нас миром. Мы все получили взаймы. А если так, то конечная причина — это Сам Господь, потому что это по Его воле родили нас родители и мы живем на земле. По Его воле имеем мы все то, что есть у нас сегодня. И поэтому, когда мы благодарим людей, благодарим жизнь за все то, что есть у нас прекрасного и доброго, мы на самом деле благодарим Бога. Он есть конечная причина — Тот, Кому мы больше всего должны!

Но людям мы можем воздать благодарность ответной любовью, какими-то делами. И природе, которая нас кормит, питает и одевает, мы тоже можем отдавать какую-то дань благодарности и бережности. А чем может человек воздать благодарность Богу, Который его создал? <…> Чем <…> может человек отблагодарить Бога? Оказывается, может! Господь Иисус объясняет нам, что наша благодарность заключается в том, чтобы мы сами поступали в жизни по Его заповедям. Не просто повинуясь указке, не просто повинуясь приказу, а из любви к Тому, Кто нас создал и дал нам все дары жизни — ибо мы живем уже в Новом Завете, когда человек свободно выбирает путь Божий.

Когда совершается таинство, на котором мы сегодня все присутствуем, священник возглашает: "Твоя от Твоих Тебе приносяще...". Почему эти слова звучат? Потому что мы приносим Богу свою любовь, свою молитву, свой труд, воплощенный в хлебе и вине, в пище человеческой, которая лежит на престоле»[26].

У Шмемана в Дневниках похожее: «Мое главное и постоянное ощущение — это ощущение жизни. В словах это очень трудно выразить. Может быть, ближе всего к этому ощущению слово "удивление", восприятие каждого момента и каждого состояния как некоего дара (в отличие от "само собою разумеющегося", "самоочевидного"). Все всегда ново, все всегда не просто жизнь, а встреча с жизнью и потому как бы откровение… Пишу и сознаю, что это не те слова, но других не нахожу. Знаю только, что этот дар, что это откровение требует внимания, ответа. Что жизнь, иными словами, есть постоянное "приятие" дара жизни… Может быть, все так чувствуют. Но мне иногда кажется, что нет. Что масса людей, может, даже — подавляющее большинство, живут, не замечая жизни. Она для них как бы нейтральная, безличная "рама" их самих, "субстрат", но не встреча, не дар»[27].

«Радость, — пишет Шмеман, — потому так абсолютно важна, что она есть несомненный плод ощущения Божьего присутствия. Нельзя знать, что Бог есть, и не радоваться. И только по отношению к ней — правильны, подлинны, плодотворны и страх Божий, и раскаяние, и смирение... Страх греха не спасает от греха. Радость о Господе спасает»[28].

Божье присутствие и радость общения оба умели тонко почувствовать через состояние природы. «Еще думал во время Литургии: что в жизни давало мне самую чистую радость — косые лучи солнца в церкви во время богослужения»[29], — пишет Шмеман.

Тема природы могла бы стать отдельной темой, остановлюсь только на одном примере, который показывает, как близки оба пастыря не только в деятельном служении, но и в безмолвном созерцании, в котором им открывалась глубина богообщения.

Из воспоминаний Андрея Еремина, бывшего десять лет алтарником при о. Александре Мене: «Конец лета 1990 г. Всенощная. Мы с ним вдвоем в алтаре. Стоит чудесный теплый вечер. С улицы сквозь открытые окна доносится громкое пение птиц, заглушающее хор на клиросе. Алтарь погружен в дымку от курящегося ладана. Все вокруг оставляет ощущение новизны и чистоты. И такие спокойные звуки — шелест перелистываемых страниц на аналое рядом с престолом. Слышится гул пчелы в углу оконного стекла. Мерное тиканье часов на стене... Батюшкина фигура, склонившаяся над книгой. Я подхожу к окну и обращаю его внимание на удивительный вид: яркий цветной узор из красных, желтых и изумрудных листьев в лучах вечернего солнца. Он смотрит и задумчиво говорит: "Это здесь самая замечательная икона"»[30].

Можно много говорить об этих удивительных людях, которым Господь судил жить и служить в такое непростое время. Но чем больше узнаешь каждого из них, тем больше понимаешь, что главным плодом их жизни были даже не книги, проповеди или лекции, но личность — живая, открытая, жертвенная, цельная. Ни тот, ни другой не создали какой-то системы, но они прожили жизнь, удивительно наполненную, по-настоящему красивую. Тем не менее, мы можем говорить об их существенном вкладе в богословскую сокровищницу Церкви.

Cовременный исследователь А. С. Филоненко пишет: «В православном богословии ХХ века все ярче проступает линия богословия общения, в которой богословие развивается не из опыта богопознания, но из богообщения. Для него исходной точкой является событие встречи человека с Богом, из которого рождается богообщение, служащее основанием для всякой встречи и общения людей друг с другом и с творением»[31]. К представителям этого богословия он относит митрополита Антония Сурожского, о. Николая Афанасьева, о. Александра Шмемана, о. Александра Меня, о. Георгия Чистякова. По словам Филоненко, «евхаристическое богословие общения преодолевает разрыв между умозрением, аскетикой и этикой, возводя их к евхаристическому началу, связывающему их через литургический гимн, проповедь и свидетельство».

 

[1]  В июне 1998 г. во дворе Екатеринбургского духовного училища по личному указанию епископа Никона было совершено публичное сожжение книг протопресвитеров Александра Шмемана, Иоанна Мейендорфа, а также книг протоиерея Александра Меня. По результатам работы Синодальной комиссии, выезжавшей в Екатеринбург для расследования ситуации, епископу Никону объявлен выговор.

[2] Прот. Александр Шмеман. Дневники. М., 2005. С. 55–56.

[3] Прот. А. Шмеман. За жизнь мира. Нью-Йорк. 1983. С. 100–101.

[4] Прот. А. Мень. История религии. В поисках Пути, Истины и Жизни. Т. 2. М.,1991, С. 408.

[5] Прот. А. Мень. Христианство. Лекция, прочитанная на открытии Православного университета 8 сентября 1990 г. в кн. Радостная весть. М., 1991. С. 16, 19.

[6] Прот. А. Мень. Христианство. С.12.

[7] Дневники, С. 120.

[8] Дневники. С. 80.

[9]  В 1959 г. в Св.-Сергиевском Богословском институте в Париже о. Александр Шмеман защитил докторскую диссертацию. Спустя два года она вышла в виде книги под названием «Введение в литургическое богословие».

[10] О. Александр Мень защитил кандидатскую диссертацию в 1968г., в МДА, на тему: «Элементы монотеизма в дохристианских религиях и философии».

[11]Дневники. С. 67.

[12] Дневники. С. 35.

[13] Прот. А. Шмеман. Евхаристия — Таинство Царства. М., 2006. С. 27.

[14] Дневники. С. 633.

[15] В. И. Илюшенко. Жизнь и смерть во Христе. М., 2000. С.10.

[16] А. Еремин. Пастырь на рубеже веков. М., 2001. С. 281.

[17] Отец Александр Мень отвечает на вопросы. М.,1999. С. 185.

[18] Дневники. С. 58–59.

[19] Цит по кн. И. Аман. Свидетель Христов в наше время. М., 2000. С. 3.

[20] Реки воды живой. Воспоминания об отце Александре Мене. М., 2003. С. 111.

[21] Реки воды живой. С.111.

[22]  Дневники. С.554–555.

[23] Дневники. С. 555.

[24] Дневники. С. 555.

[25] Никита Струве. Православие и Культура. М., 1992. С.168.

[26] Прот. А. Мень. Проповеди. М.,1991. С. 37–38.

[27] Дневники. С. 520–521.

[28] Дневники. С. 297.

[29] Дневники. С. 196.

[30]  А. Еремин. Пастырь на рубеже веков. М., 2001. С. 69.

[31] А. Филоненко. Богословие общения и евхаристическая антропология. — http://www.bogoslov.ru/text/876935.html.

 

ВверхСчетчики

                Рейтинг@Mail.ru  


Счётчик © 2001 - . «Дорога Вместе»
Web-Master