год
Сделать стартовой Добавить в избранное Написать письмо Гостевая книга
Вернуться

Версия для печати  

Встреча


Живой голос нашей Церкви

 

Митрополит Сурожский Антоний отвечает на вопросы[1]
Москва, 15 июня 1988 г.

— У нас такой вопрос и тема: мы с друзьями пришли к выводу, что слишком медленно продвигаемся и слишком большой разрыв между тем, как нам предлагает жить Христос, и тем, как мы на самом деле живем. Мы поступили так: мы регулярно встречаемся, выбираем важные для нас темы, размышляем сначала объективно, потом субъективно, о чем этот текст, что он говорит мне, и принимаем каждый какое-то свое решение: что нужно изменить, чтобы не оставалось это неподвижным. Нам было бы очень важно услышать, как вы к этому относитесь и что бы вы могли нам сказать, посоветовать, потому что мы трудимся серьезно и с глубоким пониманием того, что чем больше мы сталкиваемся с Евангелием, тем больше понимаем, что никакие мы не христиане, мы только хотим ими быть...

М. А. Первое, что я скажу, это цитата из Священного Писания: «Брат, братом укрепляемый, яко гора Сион не подвижется вовек». В одиночку порой очень трудно жить. Но «если двое или трое соберутся во имя Мое, Я среди них» (см. Мф 18:20). Если сколько-то людей соберется во имя Христа и будет читать вместе, размышлять про себя, делиться тем, что Бог на душу положил или опыт подсказал, оберегая, разумеется, те тайники души, которые нельзя выплескивать, это, конечно, полезно.

Второе: меня учил мой духовник: в этой борьбе возрастания не берись за большее, чем ты можешь, потому что если ты берешься за большое, ты потерпишь поражение, придешь в уныние и не сделаешь малого. Ты посмотри, какие мелкие враги перед тобой, и возьмись их победить. Когда победишь мелких врагов, ты обнаружишь, что в этом процессе борьбы твои силы окрепли, и другие враги, которые казались такими страшными раньше, тоже как-то измельчали. Тогда на них нападай. Помню первую исповедь у моего духовника. Я к нему пошел с мыслью: монах, он мне даст задание... Я исповедовался, ожидая — теперь он мне скажет: вот что говорит Евангелие, иди и умирай мучеником... Он послушал и сказал: «Вот что надо было бы сделать. А теперь поразмысли и скажи мне, что ты способен сделать и на что у тебя хватит охоты и мужества..». Я был так разочарован! Я хотел, чтобы меня сразу зверям бросили, а он мне предлагает блох ловить!

Пример тому есть и в житиях святых. Молодой послушник, услышав, что где-то началось преследование, идет к старцу, говорит: «Благослови меня, я хочу мучеником умереть». Старец ответил: «Хорошо, но ты не сразу иди, а три дня побудь в этой келье и помолись, поразмысли...» Тот пошел, смотрит, в келье лежат шкуры. Он подумал: «Ну вот, хоть бы на голой земле, а тут уютно, можно даже на шкурах сидеть...» Как только сел, на него одна блоха за другой... Он эту ловит, ту давит, эту поймал. Через полчаса он не может вытерпеть, бежит к старцу, говорит: «Не могу богомыслием заниматься, отче: блохи заели!» А старец отвечает: «А ты думаешь, тигры кусают меньше?» Так вот, отнеситесь к этому так: не беритесь за тигров, а займитесь блохами, и тогда все будет.

 

— Многих, подходящих к вере, смущает судьба инославных, иноверцев. Как быть: спасение в Православии, мы, мол, спасаемся, а как же другие?..

М. А. Мне вспоминается отрывок из статьи Хомякова «Церковь едина». Он говорит, что для спасения мира необходимо Православие в его чистоте и полноте. Православие — как крепкий лед, по которому можно провести все человечество. Армию через тонкий лед не проведешь, но один человек по тонкому льду может пробежать и оказаться на другом берегу. Отдельный человек может спастись на очень немногом. Тому примеров без конца в житиях древних святых. Я вам один дам: святого Павла Препростого. Он был египетский крестьянин, пришел к Антонию Великому, говорит:

— Я хочу спастись, что мне делать?

— Будь монахом.

— А что это значит?

— Будешь спать на голой земле, жить впроголодь, пить гнилую воду и читать Псалтирь ежедневно.

Тот говорит: «Первое я всю жизнь делал — я беднющий крестьянин; а вот с Псалтирью что делать? Я неграмотный...»

— Сядь здесь, мы будем корзины плести, я буду говорить псалом, а ты будешь повторять...

И Антоний начал: «Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых...» Павел повторил, раз-другой, просит: «Отче, можно, я похожу, затвержу?» Ушел и канул. Сначала Антоний его ждал, потом удивился, потом любопытство его взяло, но так как любопытство — грех, он не поддался. Сорок лет спустя он встретил Павла в пустыне, говорит: «Что ты за ученик? Я тебе один стих прочел, и ты исчез!» И тот со слезами ответил: «Прости, отче, вот сорок лет я стараюсь стать тем человеком, который никогда не идет на совет нечестивых...»

Я думаю, что это очень меткий ответ на ваш вопрос. В том смысле, что надо давать людям все, что можно, самое богатое и самое полное, но знать, что спасти может верность Христу и даже зачаточная вера в Него. Кроме того, люди, которые не знают Христа, не могут быть осуждены за то, что они Его знать не могли; и те люди, которые отвергают Христа из-за того, что видят Христа через нас, тоже не могут быть отвержены. Кто, глядя на меня, может стать православным христианином, верующим? Я говорю всегда выше своего достоинства. Я знаю, что каждая проповедь, как говорят англичане, — «новый гвоздь в мой гроб», что «от слов своих оправдаешься и от слов своих осудишься» (Мф 12:37). И все равно надо говорить, потому что спасение этого человека важнее того, что может с тобой случиться. Но конечно, мы все ниже уровня своего знания. Кто из нас может сказать, что в течение хоть одного дня он прожил православием интегрально, что нет черты православной веры, жизни и внутреннего опыта, который бы он не воплотил с утра до вечера? Что же мы упрекаем других?

 

— Что вы скажете о совместной молитве в свободной форме и обучении молитве в такой форме?

М. А. Я ответ такой же дал бы, как на предыдущий вопрос. Я в течение целого ряда лет устраивал нелитургические молитвенные собрания, чтобы научить людей молиться о реальности и реально. Мы собирались на определенную тему. Скажем: одна больничная ночь, как ее переживает больной. Я делал введение, потому что у меня есть в этом отношении какой-то опыт, описывал, как переживает тяжело больной человек приход сумерек, которые его окутывают одиночеством, как постепенно он в этом одиночестве переживает свою боль, свой страх и т. д. И эту тему я разбивал на отдельные участки, после представления этого участка темы мы молчали, потом я вслух говорил свободную молитву, и мы продолжали. Мы собирались так ежемесячно на час-полтора, и многие научились не только молиться своими словами и открывать душу Богу, но молиться за людей, не просто поминая его имя и предоставляя Богу знать, что за этим, но этого человека Богу представляя — не потому что Бог его не знает, а чтобы собственная молитва была конкретна, реальна. Так что я очень этому сочувствую.

 

— Не считаете ли вы, что настало время перевести церковное богослужение с церковнославянского языка на русский?

М. А. Это очень трудный вопрос в том, что касается русского. На национальные языки мы все переводим; они настолько не похожи на славянский, что переход легкий, нет запутанности в языке. «Крокодила пред тобою» не встает, когда переводишь на английский, немецкий и т. д. И у нас три проблемы. Во-первых, точный перевод. Это просто, это вопрос филологического знания. Второй вопрос в том, чтобы перевод сделать поэзией, красотой, и это совсем другая тема. А третье — чтобы наша русская музыка как-то слилась с этим переводом, потому что наша музыка родилась с языком, и наоборот. Это три большие проблемы. Мы этим занимаемся уже сорок лет и считаем, что лет пятьдесят еще надо продолжать, и мы ждем того поэта, который не изуродует текст, но из него сделает песнь, как Иоанн Дамаскин, и ждем композитора не светской музыки, а творца пения, который сможет эту поэзию влить в православную музыку, не уродуя ни текст, ни музыку, не делая их непонятными. С русским проблема сложнее, потому что есть смежная область: слышишь свой язык и вспоминаешь славянский текст (это относится к моему поколению). Славянский текст — уже перевод с греческого и, конечно, потерял очень много своей красоты, и еще уродуется порой в русском переводе. Я какой-то группе давал пример — перевод 9-й песни канона Андрея Критского: «Ты, Агница, родившая непорочного Агнца...» Один ученый, английский специалист, перевел: «Ты, юная коровушка, родившая теленка без пятен...» Простите, так молиться нельзя. Оно, может быть, точно, но это НЕВЫНОСИМО. Это, конечно, крайний пример; можно найти более отжившее слово вместо «коровушки» и т. д. Но тут встает вопрос действительно очень трезвого рассудка: какое слово я выбираю, что я делаю. Есть простые подмены, а есть очень трудные. Так что можно стремиться к этому, можно начать этим заниматься келейно, частным образом, и когда несколько человек соберутся молиться вместе, употребить это, применить, но начать с того, чтобы это было опытом целой группы людей, которая этот русский текст сможет постепенно сделать молитвой. Я говорил об этом с патриархом Алексием[2] в другом разрезе. У нас удивительным образом принято: в русской приходской практике мы можем просто выкинуть, если нужно, целый кусок службы, три стихиры или что-то такое, но взять две стихиры и их соединить, вырезав несущественное, создать из них одно целое, не принято. И мне патриарх Алексий говорил: «Пользуйтесь тем, что вы в Англии, что никто из наших богословов или литургистов не проверит, и делайте это. Вместо того, чтобы выкидывать хорошую молитву, в которой есть немножко мишуры, соедини ее с другой хорошей молитвой, убери всю мишуру и сделай нечто крепкое». Мы на это еще не пошли, у нас нет достаточно хороших, утонченных переводов, но я думаю, что к этому надо идти, потому что, разумеется, в приходской практике невозможно употреблять монастырский устав полностью, а вырезать гораздо нелепее, чем творчески соединять элементы двух молитв.

 

— Даже в верующей семье процесс отстранения от родителей у подростков захватывает и процесс отстранения от веры. Какая роль родителей в этом возрасте?

М. А. Я скажу, во-первых, что вера передается, как заразная болезнь, или как зажигают огонь, так что, если пламенеют родители, ребенок сознает, что есть какое-то пламенение. Если вера для родителей — только мировоззрение, это совершенно другой вопрос. Второе: все родители умеют учить маленьких детей и забывают, как они сами ставили вопросы и какие они находили ответы. Часто родители никакого ответа не находили и не искали, а довольствовались тем, что самотеком продолжали оставаться верующими. И тут я считаю, что очень важно, чтобы родители, воспитатели, священники не ожидали, что ребенок в четырнадцать лет может жить представлениями шестилетнего и что в восемнадцать лет он может себе представлять Бога, каким Его описывали, когда ему было восемь лет. Надо, чтобы он умственно и внутренне развивался и чтобы образ Божий, понятие о Боге, росло с такой же быстротой и в таком же масштабе, как его знание окружающего мира. И, в-третьих, надо показать ребенку, что весь этот мир для нас, верующих, создан Богом и что он — раскрытая перед нами книга. Вместо того чтобы противопоставлять веру, учение Церкви и т. д. окружающему нас миру, то есть литературе, искусству и науке, мы могли бы показывать детям, что и в этом раскрывается все глубже и шире тайна о Боге. Это могло бы сыграть роль. Я стал верующим, когда мне было лет 14–15, и в университет пошел в 18 лет, учился на естественном факультете физике, химии, биологии. Был один профессор (по физике) из Кюри, он физику знал и мог ее раскрыть как тайну, а не просто как серию фактов. Были другие профессора, они все были неверующие, но давали свой предмет как раскрытие тайны мира, и я очень легко мог видеть, как в этой тайне мира отражается лик Божий.

И еще одно, последнее, что касается сомнения. Когда у человека, взрослого или подростка, рождается сомнение, он вдруг пугается, думая, будто его сомнение значит, что Бога нет, духовной жизни нет, того нет. Сомнение же относится не к предмету, а к моему представлению о нем. Я воспитан в науке, так что мои примеры оттуда взяты. Когда ученый собирает факты, и у него их достаточно, чтобы составить одно целое, он из них строит теорию, гипотезу или модель. После этого, если он приличный ученый, первым делом он ставит под вопрос свою модель: честно ли она составлена, все ли факты в нее укладываются. Если так, он стремительно бросается искать те факты, которые эту модель разрушат, потому что ему нужна не его модель, а новая модель, которая была бы более истинна. И так мы должны бы относиться к нашему представлению о Боге, о духовной жизни, обо всем. Наше сегодняшнее знание должно нас вести к тому, чтобы мы ставили его под вопрос. Если наш вопрос происходит из того, что у нас иссякла духовная жизнь, тогда нам надо нашу духовную жизнь ставить под вопрос. Но часто ставится под вопрос наша вчерашняя модель, потому что мы больше не можем (слава Богу!) верить в Бога, как Его изображают на некоторых неприемлемых иконах: Старик, более молодой Человек и Голубь. Я помню, мне один японец сказал: «Я еще кое-как могу понять Отца и Сына, а почтенную Птицу — никак...»

 

— Отсутствие единства во Христе вы ощущаете как проблему? Господь сказал, что мир уверует постольку, поскольку мы будем едины в Нем. В вашем приходе преодолены теневые стороны этого аспекта?

М. А. Видите, вопрос ставится неодинаково в громадном или в маленьком приходе. В маленьком приходе община такова, что все друг друга знают. В приходе, где десять или пятнадцать тысяч человек, невозможно ожидать, что каждый каждого знает; может быть коллективное общее сознание. Так же, как в полку: каждый солдат не знает всех, каждый офицер не знает каждого солдата, но они представляют единицу, потому что обучены одинаково, тому же, для той же цели, и стремятся к той же цели. В большом приходе может быть единство, если есть эти моменты. Наш лондонский приход с вашей точки зрения — мал количественно, у нас тысяча человек (вернее, живых душ; но души бывают малюсенькие, еще не выросшие, и бывают души очень пожилые, которые уже в гроб глядят). Тысячу человек знать очень легко: я знаю каждого по имени. Разумеется, не все, но очень большое число людей друг друга знают. Например, мы никогда не совершаем крестин частно, никогда не принимаем в православие в частном порядке, никогда не служим отдельных панихид для отдельных людей, а служим общую панихиду, призывая всех, кто в храме, а не только тех, кто заинтересован в панихиде, участвовать в ней; так же и молебны. И это играет роль, потому что тогда люди отзываются на взаимную скорбь и взаимную радость. Крестины мы начинаем, когда народ уже в церкви. Конечно, не вся община пришла. Знаете, как русские приходят в церковь: ожидать, что все придут к первому возгласу или немного раньше, чтобы прийти в себя от путешествия, нельзя. Но если сотня-другая уже собралась, и вы крестите ребенка, и этот ребенок воспринимается всей общиной, а не только восприемником и священником, это уже начало. Дальше эти сто человек будут спрашивать: «А как маленький? Почему ребенка не было в церкви сегодня?» И когда он будет расти, будет какой-то интерес.

То же самое с принятием в православие. Во-первых, мы очень долго выдерживаем людей, два-три года, раньше чем их принять, так что они входят в состав прихода задолго до того, как они православными становятся. Кроме того, мы всегда ищем ответственных восприемников, то есть таких, которые с ними сроднились дружбой или хотя бы близким знакомством, и тогда и эти люди входят в состав прихода. Когда бывает панихида, я всегда говорю: «Мы будем молиться о таком-то или о таких-то (то же самое и с молебном); пусть те, которые могут остаться в храме, идут на панихиду или на молебен, а остальные — чтобы молчали!» Знаете тоже, что значит русский приход. С этим я боролся. Я вам расскажу, просто потому что это картинки нашей английской жизни. Когда я попал на приход, я не так давно до того был офицером в армии, поэтому привык к порядку некоторого рода. Первый раз, что я служил в церкви, во время шестопсалмия я слышу у свечного ящика: шу-шу-шу... бу-бу-бу... Я шукнул раз, шукнул два, потом вышел, говорю: «Будьте добры замолчать у свечного ящика!» И старушка одна повернулась и через всю церковь говорит: «Вы еще молодой священник, отец Антоний, и ничего не знаете! У свечного ящика разговаривать можно. Идите-ка себе в алтарь и молитесь!»

Второй опыт обучения священника верующими: я был у дверей церкви, и старушка подходила. Я посторонился, чтобы она прошла. Она меня как пихнет в спину! Я влетел в церковь, пошел в алтарь — молиться. После службы выхожу — она меня ждет. Думаю: вот теперь достанется! И досталось. Она мне говорит:

— Отец Антоний, я вас пропустила вперед не потому, что я вас уважаю, — я вас не знаю и потому и уважать не могу, а потому что на вас крест.

— Спасибо!

— А вы помните вход Господень в Иерусалим?

— Да, помню.

— Вы помните, как люди расстилали свою одежду и финиковые ветки перед Христом?

— Да.

— А что, вы считаете, ослица думала? Она, небось, шла и думала: «А я и не знала, какая я важная, что люди мне свою одежду кладут под ноги!» А клали-то не ослице, а в честь Христа. Так и вы научитесь хорошей ослицей стать... Вот такой второй урок я получил.

А потом я боролся со стихийной любовью русских разговаривать в церкви. Я проповеди говорил и гавкал, и постепенно отучил. Знаете, что плохо: когда все шумят, маленький шум не слышно, но когда почти никто не шумит, и шорох слышен. Как-то служу я Преждеосвященную литургию и слышу два голоса в глубине церкви. Я шукнул раз, шукнул два, потом подождал, чтобы хор кончил свое, и перед тем как ектенью читать, открыл царские врата, вышел и сказал: «Марья Степановна и Клавдия Ивановна! Или замолчите, или уходите вон!..» Потом закрыл двери и поехал: «Паки и паки, миром Господу помолимся». Миром! Понимаете: молчи и молись... С тех пор никто не говорит, потому что никому неохота, чтобы его назвали по имени. Конечно, люди шепчутся там-сям, но все-таки можно молиться без помехи. Вот наша атмосфера. И в этом помогает отчасти то, что у нас много родившихся и воспитанных в Англии, они просто не знают русскую манеру, и таких, которые перешли в православие из инославия и потому не привыкли к анархии церковной.

В маленьких приходах, конечно, общение гораздо легче. Наш приход — в тысячу человек, мы считаем его большим. Мы создали за последние тридцать лет десять приходов в разных частях Англии. И конечно, число людей зависит от того, сколько православных в этой округе. Среднее количество — человек сто пятьдесят-двести. Кроме того, у нас есть маленькие группы: пять семей, семь семей, несколько человек — тех мы обслуживаем регулярно из ближайшего прихода. Эти, конечно, очень тесно связаны друг с другом, потому что они приходили один после другого и вливались в этот приход. Они знакомились с людьми задолго до того, как стать православными. Сейчас у нас больше половины священников — англичане, перешедшие в православие, которые сами открыли православие и поэтому могут о нем говорить людям, переходящим в православие, с пониманием их проблем.

 

— А много таких, которые переходят в православие? Что их побуждает?

М. А. Переходят из всех вероисповеданий: из католичества, из Англиканской Церкви, из среднего протестантства; меньше всего — из крайнего протестантства, и переходят по очень различным причинам. Одни просто никогда не были крещены, никогда не были воспитаны ни в какой вере, случайно набредают на православие и в нем находят Бога. Я говорю именно о Боге — не эстетику православную находят, не экзотику, а именно Бога. Я вам дам один пример. Пришел к нам в церковь (вероятно, лет двадцать назад) мужчина, принес посылку для одной из наших прихожанок. Он старался прийти к концу службы, но судьба не улыбнулась ему, служба не была кончена, он сел сзади. И вот что он мне рассказывал потом: «Я сел сзади, думал: ну, пережду, чтобы кончилась вся эта комедия, и передам пакет». Но по мере того, как он сидел, он чувствовал все больше и больше какое-то «присутствие»: кто-то или что-то тут есть; моменты молчания — не пустота, а наоборот — напряженное присутствие чего-то. Он подумал: это дурман от ладана, настроение, навеянное свечами, иконы, которых он никогда не видел, коллективная истерика собравшихся... Но это его достаточно задело, чтобы вопрос перед ним встал, и он попросил разрешения прийти в церковь когда-нибудь, когда никого не будет. Я его пустил и нарочно ушел, чтобы если не «коллективная истерика», то и моя «истерика» на него не действовала. Он просидел часа два, потом еще пришел, и еще. Потом мне говорит: «Знаете, даже когда никого нет, даже когда вас нет — кто-то в этой церкви есть. Это, вероятно, то, что вы Богом называете? — Да. — Ну хорошо, но что толку мне от такого Бога, если Он просто живет в этой церкви, как на квартире, и ничего не делает полезного для людей, которые приходят? Он их меняет как-нибудь или нет?» Я говорю: «Не знаю. Вернее, я-то знаю, но вы сами подумайте и посмотрите...» Он стал ходить на службы, потом как-то мне сказал: «Ваш Бог вовсе не пассивный Бог, Он все время что-то делает. Я вижу, как из недели в неделю или от случая к случаю люди, которые в церкви, меняются. Я не знаю, делаются ли они лучше, но в них что-то рождается, что-то зажигается. Может быть, когда они уходят домой, тускнеет этот свет, но в них несомненно горит свет, когда они в церкви. Мне нужно перемениться; можете меня крестить?» Я ответил: «Нет. Вы ничего не знаете, вы просто завидуете этим людям. Научитесь тому, что они знают, разберитесь, почему они сюда приходят...» И мы начали его обучать. Теперь я меньше этим занимаюсь, просто потому, что другие священники есть, но обыкновенно каждому, кто хотел стать православным, я уроков тридцать давал по часу-полтора. Мы проходили учение о Церкви, о духовной жизни, разбирали каждое богослужение в отдельности, учение о молитве, учение об исповеди и другие вещи, в зависимости от того, что человек уже знал. И он со временем был крещен. Вот вам один пример. Он пришел от совершенного пассивного безбожия. Он не был даже идеологическим безбожником, он был из тех, о ком апостол Павел говорит: «Их бог — чрево»; вот и все.

Есть такие, которые были крещены, но потом никогда в церкви не бывали; попадали в храм на свои крестины в детской коляске, на машине — когда их венчали, и ждали момента, когда их похоронная карета привезет; но в других случаях не были (это специальная порода верующих). Случается: такой человек пришел в церковь — и вдруг все проснулось, что ему когда-то крещение дало, вдруг он узнал, что он пришел, как они говорят, «к себе домой». Он ничего об этом доме не знает, но он нюхом, нутром понимает: это мой дом! И начинает спрашивать: «Что за правила этого дома? Что тут происходит?» И тоже обучается.

Бывают, конечно, люди богословски или церковно более образованные; такие приходят порой, потому что у них проблемы с тем вероисповеданием, в котором они крещены. Тут надо подходить очень осторожно. Мы никогда не принимаем в православие человека, который с горечью и нелюбовью покидает свою Церковь. Мы всегда говорим: «Эта Церковь тебе дала Христа, ты ей будь благодарен до конца твоих дней. Если ты перерос учение этой Церкви, потому что она тебе дала Христа, и находишь полноту в Православной Церкви, становись православным, но благодари до гробовой доски тех людей, которые тебе дали Христа, без чего ты не пришел бы к православию». Этих тоже мы обучаем, но уже по-иному. Бывают священники, которые хотят сделаться православными; тут нужно совершенно другого масштаба обучение. Было бы слишком долго описывать каждое вероисповедание; каждый отдельный случай требует иного подхода. Когда я приехал в Англию, я был единственным русским священником на Англию и Ирландию, и у нас было человек триста русских. Теперь у нас около двух тысяч человек в общей сложности, десять приходов и восемнадцать священников и дьяконов, так что мы выросли. Не потому, что я что-то делал: я только жал то, что Господь сеял и взращивал. Я не занимался систематическим совращением кого бы то ни было в православие, я никого не убеждал. Я всем говорил: «Да нет, оно не для тебя. Ты пойми, что, став православным, будешь в диковину своей семье, оторвешься от своих друзей, у тебя будет тоска по тому, к чему ты привык с детства. Оставайся, где ты есть...» Только когда человек может устоять после такого отказа и отвержения, можно говорить с ним о чем-то.

Я вам дам один пример. На западе Англии есть деревушка в несколько сот душ. Там жила (и живет) чета: молодой преподаватель драматического искусства в средней школе и на вечерних курсах, его жена — сестра милосердия, медсестра, и тогда у них маленький ребенок был, теперь эта девочка выросла, уже работает. Он в связи с драматическим искусством встретился с Древней Грецией, с ее судьбою, открыл существование православия, начал читать и решил: вот вера для меня; но никакой надежды стать православным, потому что жена не пойдет на это и не приспособится... Прошло несколько лет; он как-то ее взял в маленький приходец, где было с дюжину людей и старый священник. Выходя с богослужения, она ему говорит: «Как ты несправедлив был ко мне! Ты знал о православии — и меня никогда не привел в Православную Церковь! Вот это Церковь для меня.» Их приготовили, они стали православными и стали молиться утром и вечером у себя на дому. Соседи попросились: «Можно ли с вами молиться?» Сколотилась группа в двенадцать или пятнадцать человек. Со временем они попросились в Православную Церковь, и создалась такая группа. Я тогда рукоположил этого Джона священником на эту горсточку людей. Вокруг этой горсточки теперь в одном месте сорок пять человек, в другом шестьдесят человек, и там-сям разбросаны еще люди. Я тут ни при чем. Господь открыл православие одному человеку, и через него зажглось православие на относительно большой территории. И это бывает повсеместно.

А то бывает, что люди, даже не переходя в православие, им питаются. У нас в Уэльсе, на западном краю Англии, священник-валлиец. Он преподает в небольшом городке, живет в малюсенькой деревне. Православных у него поблизости каких-нибудь человек пять: пара русских, пара, так сказать, туземцев — англичан, валлийцев. Но деревня совершенно нравственно разрушена. Там было десять вероисповеданий, которые боролись друг с другом, и все церкви закрыты, потому что от взаимной борьбы все ушли, зато пришли наркоманы и люди, занимающиеся эзотерическим колдовством. Вся деревня гниет. Он спрашивал меня, оставаться ли ему там: православных-то нет... Я ему сказал: «Ты считай, что все, кто в тебе нуждается, твои прихожане. Не спрашивай, православные ли они, верующие или неверующие, спрашивай, какова их нужда. Этот морфием отравлен, этот героином, этот вином, этот безнравственностью, беспутством, этот увлекся колдовством — вот ими и занимайся, это твоя миссионерская область. Станут ли православными они или, может быть, их дети — не наше дело. Здесь души, Христовы дети, которых надо спасать». И это нелегко, ему теперь тридцать четыре года; когда он начал работать, ему было двадцать девять; в такие годы быть единственным священником по всей территории Уэльса и не иметь, можно сказать, ни одного православного около себя, кто бы тебя поддержал, очень трудно. Он периодически ко мне приезжает, мы сидим, разговариваем. Я к ним езжу периодически; но он-то один двадцать четыре часа в сутки и триста шестьдесят пять дней в году. Этот подвиг стоит того, что совершает священник здесь, отдавая столько-то времени самому приходу, богослужению и т. д. Другого рода — да.

В наши храмы приходят люди, которые годами не делаются православными, но внутренне питаются нашей духовностью — и меняются. Есть одна чета: жена стала православной после пяти-шести лет, муж все еще колеблется, потому что он медленного движения человек. Он спрашивал: «Каково мое место, когда совершается литургия? Я не православный; неужели я просто вне всего этого, просто глазельщик, наблюдатель чего-то, в чем я не участвую?» Я говорю: «Нет, в литургии участвует всякий человек, который погружен в Бога и в молитву. В какой мере ты участвуешь в ней, я не могу тебе сказать. Ты не можешь причащаться по церковным правилам, но ты участник того события, которое совершается, больше, чем православный, который стоит и думает: "Когда же это все кончится? Когда мы сможем вернуться домой? Уже давно пора есть..." Или: "В кабачок бы зайти..." Он не участник литургии. Он имеет право причаститься, но он тут ни при чем». Это очень резкий подход, если хотите, но очень реальный подход.

Фотографии Сергея Бессмертного 

[2] Имеется в виду патриарх Алексий (Симанский, + 1970).

 

ВверхСчетчики

                Рейтинг@Mail.ru  


Счётчик © 2001 - . «Дорога Вместе»
Web-Master