год
Сделать стартовой Добавить в избранное Написать письмо Гостевая книга
Вернуться

Версия для печати  

Человек перед Богом


Бог смотрит в нашу душу

 

Митрополит Сурожский Антоний. Беседа с подростками

 

19 июня с. г. исполнилось 100 лет со дня рождения епископа Русской Православной Церкви, философа и проповедника, митр. Сурожского Антония.

Приезжая в 1980-е гг. в Россию, митр. Антоний много общался с людьми, жаждущими ответов на свои вопросы, в том числе и с подростками. Одну из таких бесед предлагаем читателям.

 

— Владыка, у меня вопрос по поводу исповеди: есть вещи, которые священнику говорить как-то не получается. Либо они слишком мелкие, либо такие, что другому человеку особенно и не скажешь. Как все-таки с такими грехами быть?

— Ну, во-первых, надо их «сбывать», — чтобы их не стало. Если их не станет, то не будет проблемы, надо ли их говорить или нет. Я говорю полушутя, но это на самом деле так. Ведь если ты о чем-то не можешь сказать, значит, оно неладное.

А когда мы говорим, что грехи очень мелкие — так они на наш масштаб, вот и все! Это значит, что ты таков: если твои грехи вроде пыли, значит, ты не возвысился до чего-то худшего (или лучшего). На самом деле, маленькое свинство иногда гораздо хуже исповедовать, чем какой-нибудь большой грех: стыдно, что ты такой мелкий.

Другой вопрос — если ты не доверяешь священнику, боишься, как бы он не сказал кому-нибудь, не употребил против тебя. Но тогда он очень плохой священник: в старое время священникам, которые разбалтывали чужие грехи, языки резали. Теперь, правда, не режут, но можно его заставить прикусить язык.

А вообще первое, что надо крепко помнить: ты исповедуешься не священнику, а Богу. В молитве перед исповедью говорится: «Се, чадо, Христос невидимо стоит перед тобой; не постыдись и не убойся Меня». И это сразу ставит тебя перед лицом Христа. А священник стоит сбоку, т. к. он, как дальше говорится, «только свидетель».

Свидетели бывают разного рода. Скажем, если что-то на улице случится, милиционер подойдет и спросит: «Кто видел?» И, если ты не замешан, ты просто скажешь: «Я видел то-то», — и тебе все равно, кто прав, кто виноват, потому что ни тот, ни другой тебе не друг, не враг. Есть свидетели на суде, которые выступают за или против одной из сторон. И еще род свидетелей — которых берут, например, на свадьбу. Знаете: выбираешь самого близкого тебе человека, которому ты доверяешь больше всех, и говоришь: я хочу, чтобы ты участвовал в моей радости.

Так вот, священник, который присутствует при твоем разговоре со Христом, находится на положении этого третьего рода свидетеля. Он, как говорится в Евангелии об Иоанне Крестителе, «друг жениха». То есть, он твой друг, приглашенный тобой, чтобы тебе помочь, поддержать и разделить твою радость примирения с Богом. Ведь главное в исповеди не то, что ты говоришь о себе все плохое, что только можно сказать, а что это — момент примирения. Для этого исповедуются. В таком случае твой вопрос снимается, потому что, если ты, с кем-нибудь поссорившись, подойдешь к нему и попросишь: «Я тебе не скажу, в чем дело, но ты меня прости», — твой друг ответит: «Нет, пожалуй, потому что, если ты сказал кому-нибудь обо мне что-то неприятное, это одно, а вдруг ты сделал что-то уж очень гадкое? Я хочу сначала знать; кто же тебя знает, что ты сделал?»

В исповеди дело обстоит именно так. Насчет мелкого неизвестно, ты сам понятия не имеешь. Говорят о больших грехах и мелких. Конечно, убийство, например, — это громадный грех, а если ты разозлился, что кто-то к тебе пристал, сказал: «Отстань от меня», — это мелкий.

Но я приведу такой пример. Во время войны я был хирургом в армии; однажды ночью нам привезли двух раненых. Первого прошило пулеметной очередью, и можно было ожидать, что он умрет. А второго привезли из кабака: он выпил с товарищами, заспорил, и один из его приятелей, вынув перочинный ножик, стал им размахивать, ударил его в шею и разрезал один из важных сосудов, который несет кровь к голове. Казалось бы, пулемет гораздо более опасная вещь, чем маленький перочинный ножик. Но тот, кого ранил пулемет, ничем особенно не пострадал; его не задело ни в сердце, ни в важный сосуд, ни в нервную систему. Ясно, что прошло через легкие, но это дело поправимое. А второй молодой солдатик чуть не умер от потери крови по дороге.

То же самое и с грехами. Тебе кажется: «Ну, это мелкий грех!..» Нет, это перочинный ножик. Вопрос в том, куда он тебя ударил. А это «крупный грех», но он тебя не убил. И говорить, что не стоит исповедовать тот или другой грех, так как он мелок, очень рискованно. Маленькая змейка может тебя ужалить, и ты умрешь, а какого-нибудь удава ты никогда и не встретишь.

Поэтому считай, что ты исповедуешься Христу, а не священнику. Священник тут — свидетель радости, чуда твоего примирения с Богом; и ты не можешь мириться, не сказав, в чем дело. Ты не можешь судить сам, большой грех или маленький. Это как в болезни: у тебя какой-нибудь признак ничтожный, а доктор знает, что это начало тяжелой болезни.

И, наконец, о священнике. В древней Церкви исповедовались не одному священнику, а перед всеми собравшимися. Человек говорил о себе все, что имел сказать, потому что, когда мы грешим, мы грешим перед Богом, но всегда против кого-нибудь. Мы не оскорбляем Бога непосредственно, не обращаемся к Нему с руганью, не делаем чего-нибудь, Ему лично вредного. Но мы раним человека, делаем зло человеку, через человека совершаем грех. Поэтому люди должны с тобой примириться, чтобы Бог мог с тобой примириться. Это одно.

А второе, что делалось в древности (и я знаю одного священника, который раз это сделал), — ставился вопрос общине: этот человек кается в том, что он для вас всех был занозой, был как бы присутствием какого-то зла. Вы готовы его принять и нести его? Ведь то, что вы его простите, еще не значит, что он переменился, это разные вещи. Человек не изменяется в одно мгновение. Бывают и такие случаи: апостол Павел, например, переломился полностью, разом, но это не со всеми бывает. И поэтому община брала его на себя, говорила: да, он нам брат, и мы будем его нести, она нам сестра, и мы будем ее нести на собственном хребте. И тогда давалась разрешительная молитва.

Теперь священник представляет собой общину, потому что община больше не способна слушать исповедь. Вы себе представьте: в вашем храме кто-нибудь выйдет перед всем народом и скажет: «Дорогие братья и сестры, я профессиональный вор»… Что сделают люди? Вы думаете, они откроют объятия? Они сразу в карман полезут: не успел ли он украсть мой кошелек, раньше чем покаялся?.. Я уверен, что так будет; подумайте сами. Значит, община больше не способна слушать исповедь. Люди будут говорить: «Боже мой! Он нерукопожатный! Как можно с ним общаться?! Я не могу допустить, чтобы мои дети играли с таким мальчиком! Я не могу позволить, чтобы моя дочь ходила гулять с таким молодым человеком!» — вместо того, чтобы сказать: «Давайте-ка его спасать, из омута вытаскивать!»

И вот священник за всю общину слушает. Знаете, в древности, кончив исповедь, исповедующийся клал свою руку на плечо священника, и тот говорил: «Теперь иди в мире, все твои грехи на мне…» Он принимает на себя солидарность с кающимся вместо общины, которая раньше это делала. С другой стороны, священник стоит от лица общины перед Богом и, молясь о тебе, говорит Богу: «Он наш. Ты не можешь его выкинуть без того, чтобы Ты выкинул и нас. Или Ты его прости и прими, или Ты нас всех отбрось, потому что мы не можем прожить с мыслью, что человек — мальчик, девочка, мужчина, женщина, которые наш друг, наш брат, наш отец — выкинут, без того, чтобы мы не ушли вместе с ним.» Это очень серьезное дело для священника и для общины.

Я наговорил много…

 

— Когда происходит исповедь, можно ли сказать, что все мои грехи прощаются, или только те, которые я проговорил или продумал?

— Во-первых, грех прощается не потому, что ты его назвал, а потому, что ты пожалел, что сделал, сказал, или подумал, или почувствовал что-то дурное. Назвать недостаточно,  надо пожалеть о том.

Мне рассказывали (конечно, это больше похоже на анекдот), как одна старушка все исповедовала один и тот же грех молодости. Священник ей сказал: «Бабуся, ты мне уже двадцать раз исповедала это!» А она говорит: «Да, батюшка, но так сладко вспомнить!..» Можно ли сказать, что этот грех ей прощен? Да, давно Бог простил, а вместе с тем она этим грехом живет, самое большое удовольствие ее жизни — вспомнить то, что тогда случилось… Вот пример. Нельзя просто дать список всего гадкого, что ты сделал, и думать, что этого достаточно.

Кроме того, есть грехи ведомые и неведомые. Есть поступки, о которых я понимаю, что они грешны. А есть вещи, которые на самом деле плохи, но я еще не дорос до такого их понимания, недостаточно развился духовно, или опыт моей жизни меня не научил. Поэтому грехи такого неведения, где нет моей недоброй воли, Бог может простить. А в том, что я сделал сознательно, я должен раскаяться. Что значит раскаяться? Я должен, во-первых, понять, что это плохо. А во-вторых, перед собой поставить вопрос: готов ли я меняться, собираюсь ли я бороться с этим? Если я вообще этого делать не собираюсь, если понимаю, что это плохой поступок, плохое отношение к жизни, но мне все равно, я знаю и буду это продолжать, то как меня можно простить?

И о прощении, я думаю, можно сказать вот еще что. Мы всегда считаем, что простить — это забыть. Мы подходим к человеку и говорим: «Прости меня!» — в надежде, что он уже никогда не вспомнит об этом. Но это не всегда полезно, т. к. иногда хотя тебя простили, но ты еще не переменился. И если тот, кто тебя простил, не будет следить, чтобы тебе не дать повода снова то же самое сделать, ты можешь поскользнуться.

У нас в приходе был случай, который меня чему-то научил. Была женщина-алкоголичка, пила отчаянно. Ее взяли в больницу, год лечили; она вылечилась, вернулась домой. В семье устроили праздник и поставили бутылку вина на стол. И от первого же стакана произошел срыв: она снова запила. Так вот, семья простила и забыла; а надо было простить — и не забывать, и не ставить ее в такое положение.

Прощение начинается не с момента, когда ты стал ангелочком и все в тебе хорошо, а с момента, когда тебе поверили: поверили, что ты жалеешь о том, каков ты, но знают, что тебе нужна помощь. И человек, к которому ты обращаешься со словом: «Прости!» — тебе говорит: «Хорошо, я возьму тебя на свои плечи и помогу исправиться. Но я тебя люблю черненьким, а не только беленьким, люблю таким, каков ты есть, а не ввиду того, что ты, может быть, исправишься».

 

— На исповеди надо рассказывать грех в общем или подробно говорить о каждом грехе?

— Видишь ли, если грех состоит из одного какого-нибудь проступка, ты можешь сказать просто: «Я сделал то-то». Но если обстоятельства этого греха сами по себе уже плохи, тогда и о них надо сказать. Если ты что-нибудь украл, скажи: «Украл, жалею, не буду больше». Но если для того, чтобы украсть, ты еще вдобавок кого-нибудь обманывал, лгал, подводил, то все это надо рассказать, потому что дело не только в краже, а во всей цепи подлостей, которые с ней связаны. Вопрос не в том, чтобы дать список грехов, а в том, чтобы ты мог сказать все, что относится к этой краже.

И, когда исповедуешься, надо называть вещи своими именами, а не так, помягче. Я помню, пришел ко мне на исповедь очень почтенный господин и говорит: «Со мной случалось, что я брал не свое…» Я говорю: «Нет, вы скажите просто — я воровал». — «Помилуйте, вы меня вором называете?!» — «Вы вор и есть, потому что "брать не свое" называется воровством»…

Понимаете, очень легко сказать: «Я беру не свое», «Я не всегда правду говорю», — вместо того чтобы сказать: «Я налгал» или «Я привык лгать, когда мне это выгодно». И если ты не можешь этого сказать, значит, ты не очень сожалеешь, а скрашиваешь, просто чтобы прошмыгнуть мимо исповеди. Поэтому надо говорить все, что относится к греху, что его делает более греховным; надо грехи называть по имени и не надо сознательно скрывать. Если ты на исповеди собирался все сказать и что-то забыл, если это важная вещь, можно прибавить, но если это пустяк, который ты забыл упомянуть, считай, что ты прощен, потому что ты не собирался обманывать Бога в этом.

 

— Я обругал кого-то; надо ли говорить, отчего я это сделал?

— Нет (…) Важно то, что ты сделал; причем порой обстоятельства делают твой поступок более противным; а порой, когда начинаешь раскрывать обстоятельства, все разжижается (…) И получается, что ты почти чист: если бы тебя не дразнили, ты бы не лягнулся. А на самом деле вопрос только в том, что ты лягнулся; он пусть исповедуется в том, что он тебя злил.

 

— Существуют определенные правила поведения в церкви. Например, женщина обязательно должна быть с покрытой головой и не должна быть в брюках. Имеет ли это какое-нибудь принципиальное значение? Порой это отталкивает молодежь…

— Это очень трудный для меня вопрос. Это берется из Послания апостола Павла, который говорит, что женщина должна входить в церковь с покрытой головой в знак как бы подчиненности. И в Ветхом Завете написано, что мужчина не должен одеваться в женскую одежду, и наоборот. Поэтому штаны на женщине — это мужская одежда, а юбка на мужчине была бы женской (ну, это более редкое явление, я должен сказать).

Но я думаю (и конечно, меня многие здесь съедят за это), что это настолько второстепенно и незначительно, что можно было бы и забыть про это. Скажем, на Западе мы с этим просто не считаемся. Вот параллель: старца Амвросия Оптинского кто-то спросил: «Могу ли я молиться сидя или лежа, потому что у меня ноги отнимаются?» (В какие-то годы легко стоять, а в какие-то не так уж легко). И Амвросий ответил: «Лежи, лежи, Бог тебе в сердце смотрит, а не в ноги, когда ты молишься».

Мне кажется, Бог смотрит в нашу душу. Если ты непокрытая стоишь перед Богом и молишься, Он видит твою молитву, и это лучше, чем если бы ты стояла покрытая и думала: «Когда же это все кончится?!» (…)

(…) Но я знаю, что здесь это не принято; и я бы держался более или менее того, что принято, просто потому что — зачем же людей смущать? Помню, приезжала лет тридцать пять тому назад в Москву из Франции православная француженка — молодая, страшно элегантная. Пришла в церковь в шляпке, с накрашенными губами, нарумяненная, одета элегантно. Она вступила в церковь, а какая-то старушечка на нее посмотрела и говорит: «Голубушка, нельзя ходить в церковь, одетая как проститутка. Дай-ка я тебя приведу в порядок». Взяла платок, плюнула и вымыла ей лицо… Если тебе за непокрытую голову достанется такое, я не виноват!

 

— А это тоже не имеет значения: пришел ты в шапке в церковь или без? То есть можно и в шапке стоять?

— Нет, это нельзя. У нас принято, когда входишь куда-нибудь, в комнату или в храм, снимать шапку в знак почтения к месту. Шапка играет разную роль. (…) Монах входит в церковь и не снимает клобук или скуфейку, потому что это один из знаков его подчиненности. А шапку мы снимаем, когда молимся, когда входим в комнату или в храм. Но, опять-таки, у нас это так, у мусульман и евреев это наоборот; вопрос в том, какой смысл вкладывает данная община (не ты лично, а те люди, к которым ты принадлежишь) в тот или другой внешний знак или поступок.

Помню, я в молодости пошел раз в синагогу, по привычке первым делом снял шапку, и вокруг меня люди ахнули, потому что это был просто неприличный поступок. Если мы придем в православный храм и не снимем шапку, нам скажут: «Пожалуйста, снимите, здесь так не принято».

Москва, 15 июня 1988 г.

Окончание следует


Опубликовано: http://www.pravmir.ru/mitropolit-antoniy-surozhskiy-beseda-s-podrostkami-glavnyim-obrazom-ob-ispovedi/#ixzz397xSQ6y6

 

Фотографии Сергея Бессмертного

 

ВверхСчетчики

                Рейтинг@Mail.ru  


Счётчик © 2001 - . «Дорога Вместе»
Web-Master