год
Сделать стартовой Добавить в избранное Написать письмо Гостевая книга
Вернуться

Версия для печати  

Человек перед Богом


Укоренение у Шарля Пеги и Симоны Вейль

 

Доклад на ХIIІ Международных Успенских чтениях «Предание и перевод».
15–18 сентября 2013 г., Киев

 

Мария Великанова

Шарль Пеги всегда говорил о своем крестьянском происхождении (его предки работали в винограднике), писал о своей глубинной связи с землей, но, хотя его действительно воспитывали неграмотная бабушка и мама — плетельщица стульев, крестьянином Пеги никогда не был. Когда он пошел в лицей, а потом поступил в Эколь Нормаль, то, по сути, порвал со своими корнями. Но вся его жизнь — это процесс осознания и осмысления сначала собственных корней, а потом — укоренения вообще: укоренения человека, нации, социума — в своей земле, культуре, истории, вере.

Путь Симоны Вейль противоположен пути Пеги. Единственной областью, в которой для нее было возможно укоренение, стала культура. Трагическая история XX века заставила Симону в какой-то мере осознать оборванные и кровоточащие корни, связывающие ее с еврейским народом (возможно, она просто чувствовала единство с теми, кто больше всего страдал в это время). Требование абсолютной интеллектуальной честности — характерная черта Симоны, ее дар и ее крест — запрещало ей опираться на какое-либо мнение, национальную, религиозную принадлежность. Она писала о том, что философский метод — это ясное понимание неразрешимости задачи и настойчивое, неустанное созерцание — годами, без надежды, в ожидании. Стоять рядом с вопросом без надежды на ответ — это отказ от укоренения даже в мысли.

С. Вейль выбрала укоренение в отсутствии земного укоренения, т. е. — укоренение на Кресте.

Путь осмысления, осознавания того, чтó есть укоренение, путь, который предшествует выбору: быть деревом, растущим в земле и через корни питающимся от нее, или знать только Крест, — объединяет Симону Вейль и Шарля Пеги.

В первой части «Укоренения»[1] С. Вейль включила в список необходимого человеческой душе порядок, свободу, подчинение, ответственность, равенство, иерархию, честь, наказание, свободу мнения, безопасность, риск, частную собственность, коллективную собственность, правду и, наконец, — укоренение.

Этот список — не просто перечисление необходимого человеку для обретения корней (причем, по Платону, — в небе); это «Декларация обязанностей по отношению к человеку», основанная на морали политическая система. В этом  Вейль близка Пеги: его первым текстом была социально-политическая утопия «Марсель, или диалог о Граде Гармонии»[2]; позже он часто говорил о том, что политика неотделима от мистики. «Из подлинной мистики прорывается действие, ее воплощающее», — пишет о Пеги Поке дю О-Жюссе[3].

 

Укоренение в труде

Пеги много писал о том, что сезонные работы на земле, повторяющиеся из года в год, делают время цельным, так что его любимая святая Жанна Д'Арк оказывается почти что нашей современницей. Связь с землей укореняет нас во времени. Святые, которые жили на этой земле, освятили ее своим присутствием, хранят ее — делают корни еще более прочными, ведь они уже в вечности. Жанна пасла овец на лугах Лотарингии, где и сегодня пасут овец... А святой для Пеги — это и есть тот, кто наиболее точно выполнял свою работу на земле (и продолжает покровительствовать труженикам), кто точным и послушным исполнением предназначенного укоренялся в этом мире.

Для Пеги земля — это всегда отчизна: земля, которая переходит от отца к сыну, народная земля. Народ Пеги чаще всего называет расой, но раса в его понимании не имеет никакого отношения к крови, наследственности и пр. Значение слова «раса» у Пеги соответствует определению французского толкового словаря Литтре: «Раса — это все те, кто принадлежал одному роду», — и далее уточнение: «Раса — это семья, воспринимаемая во времени». Таким образом, раса у Пеги — это исторические, человеческие корни, уходящие в глубину, то, во что погружается память; это следующие друг за другом поколения, помещающие каждого человека во время, делающие его или группу людей наследниками прошлого. Наследие еврейского, греческого и римского народов продолжается во французском народе, французской расе. Раса создается действием человека в истории при содействии Божественной благодати: это люди, объединенные общей памятью. Общее у земли и расы — глубина, которая создается повторением, в том числе — монотонным крестьянским трудом. В поэзии Пеги часто обыгрывает то, что по-французски слова «раса» и «корень» близки по звучанию.

Для Пеги человек неотделим от земли, на которой живет. Его национализм никого не исключает. Если кто-то вырос на французской земле, он, несомненно, француз. Пеги националист из любви к своей стране, а не из ненависти к другим. Это не вопрос происхождения или принадлежности, это вопрос географии и созревания, связи человека со временем. Страна знает того, кто в ней вырос, видела, как он родился. А человек трудом отдает земле долг созревания: землю пашут, не думая о землях других, наша страна соразмерна тому полю, которое мы способны обработать. Земля щедра, плодородна; так же приносит плод и история живущих на этой земле людей, хотя поэт и называет ее трагической ("tragique histoire")[4]. В «Представлении земли Бос Шартрской Божьей Матери» Пеги пишет:

 

Deux milles ans de labeur ont fait de cette terre

Un réservoir sans fin pour les âges nouveaux[5].

 

Две тысячи лет трудов сделали из этой земли

безграничное вместилище для новых веков.

 

Симона Вейль также пишет о том, что ощущение времени, длительности дается трудом ("Du temps"[6]), причем именно трудом на земле, и что оторванность от корней — признак пролетарского сословия, чуждого земле, природе. Она мечтала о том, чтобы заново приблизить рабочих к крестьянам, дав им тем самым возможность укоренения. Описывая труд на заводе, она говорила о страшном чувстве остранения: раб — всегда чужой, на какой бы земле он ни был; отсутствие свободы делает человека изгнанником, даже если он у себя на родине. В отличие от свободно выбранного подчинения необходимость слепо подчиняться кому-то сейчас, в данный момент, невозможность принадлежать самому себе лишает человека прошлого, а особенно такого прошлого, которым хочется гордиться, которое могло бы служить опорой.

В отличие от физического труда заводских рабочих крестьянский труд виделся Симоне Вейль как путь укоренения в реальности. Габриэлла Фиори пишет: «Она стремилась установить глубочайший контакт с реальностью через общение плоти и земли, телесную усталость от работы в полях»[7]. Поэтому она добилась того, что ее принял у себя философ-крестьянин Густав Тибон, и не просто жила у него и вела с ним интенсивный диалог, но и трудилась на полях и в виноградниках. Путь к единению духа, души и тела противоположен предельному остранению рабочего на заводе, раба: раб и нищий становятся чужими самим себе, а крестьянин — образ целостности и укорененности. Вейль пишет:

 

Физический труд представляет собой особое соприкосновение с красотой мира, а в лучшие моменты — прикосновение такой глубины и полноты, какую нигде больше нельзя обрести. Художник, мыслитель (...) должны истинно проникать через пелену ирреальности, за которой скрывается мир. (...) Тот, чье тело разбито усилием рабочего дня, дня, в течение которого он подчинялся материи, хранит в своей плоти как бы жало реальности мира. Ему трудно созерцать и любить, но, если ему это удается, он любит реальность[8].

 

По ее мнению, беда современного человека в том, что такое понимание красоты мира, при котором физический труд и созерцание едины, а значит, в телесной реальности возможно укоренение в Боге, — сохранилось только в фольклоре и в некоторых монастырях.

В природе и в сезонных работах, связанных с ритмом природы, заложен тот порядок, который Симона Вейль называет первым в ряду необходимого душе: когда для выполнения одних обязательств не нужно нарушать другие, когда никакое действие не противоречит другому, а логически вытекает из предыдущего. Иерархия и послушание также хранят порядок, установленный природой, где есть старшие и младшие. Вейль больше говорит о послушании сродни монашескому, Пеги ближе военная дисциплина, но оба они пишут о глубокой разнице между покорностью старшему, свободно выбранному послушанию-слушанию, и рабством, лишением свободы. Дисциплина, послушание — это признание старшинства, признание иерархии, встраивающее человеческую жизнь и историю в действующий в мире порядок, а также возможность отказа от себя в следовании за Христом.

 

Люди никогда не могут выйти из послушания Богу. Творение не может не повиноваться. Человеку как существу мыслящему и свободному предоставлено выбрать лишь одно: пожелать этого послушания или не пожелать. Даже не желая, он все равно будет вынужден повиноваться — повиноваться ежеминутно, но только как вещь, подчиненная механической необходимости. Если же он хочет повиноваться, то остается подчиненным механической необходимости, но к ней прибавляется некая новая необходимость, устанавливаемая теми законами, которые свойственны вещам сверхъестественным. Некоторые дела для него становятся невозможны, в то время как другие исполняются помимо него, а иногда как бы почти вопреки ему[9].

 

Пеги пишет о том, что в каждом растении и в его корнях есть память о семени и мысль о будущем плоде, история — корни, надежда — бутон[10]. Корень содержит в себе возможность дерева и знание о дереве, память и надежду.

 

Память как укоренение: история, предание, традиция, культура

Как Пеги, так и Вейль самым высоким, самым ценным трудом считали труд учителя: учитель — тот, кто передает следующему поколению хранящееся в памяти человечества.

Исследователь творчества Пеги Полин Бернон в статье "Peguy critique, l'envers du tragique" («Пеги-критик, изнанка трагического»)[11]  пишет, что для Пеги история и знание создают дистанцию между наблюдателем и объектом. Дистанция, созданная историей, — это взгляд через расстояние, отдаленный во времени, знание создает дистанцию тем, что объективирует, а укоренение, напротив, делает тебя продолжением, превращает отношение между историком и событием из объектных в субъектные. Это касается не только событий, но и всей культуры. Бернон продолжает: «Пеги боялся, что текст будет воспринят как "мертвое произведение", как последовательность записанных идей», потому что для него любой текст был продолжением, частью целого, частью дерева, которое питается от более древних, более глубоких корней культуры.

Однако человечество, народ, раса может забыть о своих корнях. И тогда начинает засыхать и болеть крона. В "Par un demi-clair matin" («Однажды сумеречным утром») Пеги пишет о том, что наше время — время последней, окончательной гибели Ипатии; современная цивилизация «смертна по сути своей. Она более смертна потому, что менее глубока, не так глубоко укоренена в сердце человеческом, как большая часть античных цивилизаций»[12].

Симона Вейль также размышляла о гибельности забвения для общества, особенно — забвения мифологии, поскольку миф — это общая память, общие корни человечества, то, что делает возможным общение, место укоренения человека в своем прошлом. Она писала: «Прошлое держит нас. Оно реальнее настоящего»[13] — оно устойчиво, неизменно, лишь в нем возможно укоренение.

С. Вейль презирала историю, считала, что она пишется победителями, тогда как ее призвание — различение добра и зла и возвращение прав побежденным: возвращение им чести и достоинства в глазах потомков, по сути — преображение нашей памяти. Пеги боролся за право на память, место в истории для каждого, равенство перед историей, за право каждого человека, каждого участника события, со-бытия стать частью корневой системы общего древа памяти человечества. Он считал, что знание настоящего и вовлеченность в действие позволяют писать Историю[14].

Непрерывность, преемственность для Пеги — залог человеческой истории, истории земли. Для того чтобы длилась жизнь на земле, вчерашние труды должны продолжаться сегодня и завтра,  и люди сменяют друг друга в одной и той же стране, строят нацию через наследование работы. Территория, на которой живет нация, соответствует пространству, которое эта нация может обработать. Нация длится столько, сколько могут чередоваться работники, сколько длится передача умения, сколько продолжается дисциплина не в современном значении организации и послушания, а в первом значении этого слова — ученичества: "Il y en aura d'autres, Dieu merci: il faut que la France continue" — «Слава Богу, найдутся другие: Франция должна продолжаться»[15].

 

Укоренение в реальности, в событии, в со-бытии

Пеги видел в истории последовательность событий, в центре его философии истории — событие, в котором историк — тот, кто пребывает в со-бытии с происходящей рядом с ним реальностью. Пеги считал, что призвание его журнала «Двухнедельные тетради», — стать историком современности.

Поскольку от единственной доступной и естественной для нее области укоренения — культуры Симона Вейль стремилась оторваться (ведь столько людей лишено возможности найти опору в ценностях прошлого), ей оставалось только укоренение в реальности через созерцание красоты тварного мира и через событие. В письмах о. Перрену она писала: «Красота мира — это Христос, Который с нежностью улыбается нам через материю. Он истинно присутствует в красоте вселенной. Любовь к этой красоте происходит от Бога, спустившегося в нашу душу, и обращена к Богу, присутствующему во вселенной. Это сродни таинству»[16]. А таинство — это укоренение в Боге.

Второй способ укоренения в реальности — укоренение в событии «здесь и сейчас». Только так С. Вейль могла справиться со страшным одиночеством, ведь в событии возможно со-бытие, реальность переживается многими, в событии возможно несколько участников, у дерева, как правило, не один корень.

 

У человека есть корни благодаря его реальному, активному и естественному участию в жизни сообщества, которое сохраняет живыми определенные сокровища прошлого и некоторые предчувствия будущего. (…) Каждый человек ощущает потребность в разносторонних корнях. Он испытывает потребность воспринимать почти всю полноту моральной, интеллектуальной, духовной жизни через ту среду и те круги, принадлежность к которым для него естественна[17].

 

Верность событию — это верность реальности и настоящему. «Мы должны воспроизводить внутри себя устроение мира (...) Мы должны силой обратить на себя неутолимое желание, которое мы всегда обращаем вовне, к воображаемому будущему, и заставить себя устремить, нацелить его на настоящее»[18]. Вейль писала о том, что «самое драгоценное не укоренено в существовании», однако оно возможно в мире, «именно мирская святость, это земное подражание Богу, приближает воплощение. (...) Святость — плод этого мира»[19]. Верность самому себе, друзьям, верность земной истине и истине небесной, укоренение через верность — все это ведет к святости. Верность реальности — это верность истине. В реальности возможно, говоря словами Вейль, «точно прочитать» истину: «Материя — только зеркало, затуманенное нашим дыханием. Нужно лишь протереть зеркало и прочесть знаки-образы, которые начертаны на нем от века»[20].

Симона Вейль в своей идее укоренения исходит из Платона («Тимей»): у человека не земные, а небесные корни. Она готова признать всю вселенную как отечество, но отказывается выбрать место земного укоренения, место памяти и опоры: «Божьи дети не должны иметь здесь, в этом мире, иного отечества, кроме самой вселенной, включающей в себя всю совокупность наделенных разумом существ, которые были, есть и будут. Вот родина, имеющая право на нашу любовь»[21]. В центральном четверостишии поэмы Шарля Пеги «Ева» говорится:

 

Car le surnaturel est lui-même charnel

Et l'arbre de la grace est raciné profond[22].

 

Сверхъестественное по природе своей плотское,

и у древа благодати глубокие корни.

 

В той же поэме можно встретить странное и оригинальное верование автора, которое еще лучше объясняет, как много значат для него земля и история. Мало того, что Пеги не верит, что земля будет разрушена после Страшного Суда и Второго Пришествия Христова; он считает, что она почти не изменится. Франция останется Францией, на том же месте, где всегда была, и воскресшие французы навеки останутся французами и будут жить в спасенной и преображенной Франции:

 

Quand les ressuscités s'en iront par les bourgs,

Encor tout ébaubis et cherchant leur chemin,

Et les yeux éblouis et se tenant la main,

Et reconnaissant mal ces tours et ces détours[23].

 

Когда воскресшие побредут по селам и весям,

Изумленные, оторопевшие, будут искать дорогу,

Ослепленные светом, держась за руки,

С трудом узнавая родные пути, повороты.

 

Симона Вейль выбрала укоренение в реальности через опыт и требовала от самой себя предельной ответственности, подтверждения каждой своей мысли трудом, телесным со-бытием, а когда со-действие (общее дело) было невозможно — со-страданием, в том числе через физическое со-присутствие в страдании. Это было столь радикально, что она считала ложной любую мечту, любую мысль о будущем (в том числе и прогресс), даже надежду. Проникновение в реальность возможно через испытание мысли действи-ем — в этом С. Вейль верна своему первому учителю Алену. Решившись на риск философствования, невозможно остаться прежним, риск Делания похож на риск Встречи. В третьем письме о. Перрену она писала: «Каждый раз, когда мы выносим боль, мы можем сказать себе, что теперь в наше тело поистине проникает вселенная, миропорядок, красота мира, послушание творению Божию»[24].

 

Укоренение в истине и свободе

Откровение об истине стало тем, что преобразило Симону Вейль. В 13–14 лет она отчаивалась из-за того, что считала себя бездарной и пустой, а брат ее был гениальным математиком. В этом состоянии она пробыла год, закончилось оно откровением о том, кто такой гений. Она  тогда поняла: гений — это не тот, кто больше других одарен, а тот, кто все свое существо сосредоточил на поиске истины, стремлении к истине, чья цель — служить истине и укорениться в ней.

Первый номер «Двухнедельных тетрадей» Шарля Пеги начинается с «Письма провинциала», написанного от лица учителя из провинции. В нем была изложена будущая программа журнала, учитель перечислял, чего именно он ждет от нового периодического издания: «Говорить правду, только правду, ничего кроме правды, глупо — глупую правду, скучно — скучную правду, печально — печальную правду...»[25].

Пеги, так же, как и Вейль, стремится к укоренению в истине, в правде о событии.

Для Вейль укоренение в истине возможно благодаря предельно внимательному, сосредоточенному ожиданию, глубочайшему погружению в реальность — в подражание мудрым девам. Пеги описывает похожий вид деятельного созерцания настоящего, описывая детскую игру. Для Вейль центральная форма молитвы — внимание, для Пеги — восхищение. Симона Вейль застывает перед человеком, мыслью, явлением, внимательно вглядываясь в него, стремясь увидеть суть; Шарль Пеги застывает в восхищении, изумляясь, как младенец, новизне того, с чем он встретился.

С. Вейль говорила, что никогда не переживала обращения, т. к. всегда была христианкой и поняла это, когда встретила Христа: это было узнаванием. Пеги тоже писал о том, что никогда не отвращался от христианства и не обращался к нему: «Постоянным погружением сердца в глубину, по одному и тому же пути (...), мы обрели дорогу христианства»[26].

Для Вейль свобода — это соотношение между мыслью и действием, т. е. не просто отказ от лжи самому себе, а «повиновение» истине. Пеги также говорит о послушании правде. У Шарля Пеги, как и у Симоны Вейль, укоренение противопоставлено отсутствию свободы. Для Вейль причина отрыва от корней — рабство, для Пеги — нищета, т. е. замена жизни выживанием, нужда вместо желания. А Вейль в «Подавлении и свободе» пишет: «Ничто в мире не может помешать человеку почувствовать себя рожденным для свободы. Никогда, что бы ни случилось, человек не может смириться с рабством. Потому что он мыслит»[27]. Такая степень свободы, казалось бы, обрекает на одиночество, но верность себе и реальности события как со-бытия с другими живущими в настоящем предполагает наличие множества корней у общего дерева истины, а значит, возможность присутствия другого, Встречи и дружбы.

 

Укоренение в дружбе

Для Пеги, как и для Вейль, огромное значение имела дружба и верность друзьям. Укоренение в горизонтальных, синхронных отношениях здесь и сейчас, укоренение во Встрече. Друзья признают, что они одной «расы», у них общие корни, т. к. дружба не может существовать без общей глубины, в самом сердце дружбы — верность[28]. С. Вейль пишет, что для нее дружба — сильнейший и чистейший источник вдохновения. Однако укоренение в дружбе, укоренение в другом делает человека очень хрупким, т. к. он уже не сам возделывает и поливает корни, общие корни требуют общей ответственности, встреча может стать шагом к жертве.

 

Крест и надежда

Крест. Древо греха было настоящим деревом, древо жизни было столбом. Нечто такое, что дает не плоды, а лишь движение по вертикали. "И когда вознесен будет Сын Человеческий, Он всех привлечет к Себе". Можно убить в себе жизненную силу и сохранить только движение по вертикали. Листья и плоды окажутся тратой энергии, если мы хотим лишь подниматься ввысь[29].        

Здесь Симона Вейль говорит не об укоренении, а об отказе от него... Для нее возможно лишь укоренение в синхронии, в горизонтали, т. е. укоренение в сострадании: встреча со Христом происходит здесь и сейчас (и укоренение на Кресте не нуждается в культуре). Жизнь невозможна потому, что есть страдание, отчаянье, рабство, но она все же возможна потому, что есть Другой, которому можно сострадать. Ни одно дерево не могло бы существовать в одиночку. Я для Другого становлюсь землей, в которой он черпает жизнь, мои опавшие листья создают тот перегной, который станет питательной почвой для Другого. Это укоренение через жертву, через унижение — стать перегноем, возможностью для укоренения нового дерева: предельное уничижение, смирение, отрицание себя, радикальное подражание жертве Христовой. Это укоренение в бесконечном страдании и опустошении земли, которая стала соком жизни для Другого. Я — только пища.

Шарль Пеги говорит об укоренении в диахронии, в вертикали (в традиции Церкви, в памяти, в общении святых, в земле, в родном языке...). Я — свидетель события, событие — часть последовательности, часть истории, настоящее событие встроено в прошлое и будущее. Укоренение в прошлом — память, обитатели прошлого — наши друзья в настоящем, через благодарность и восхищение ими, через со-бытие, которому не может препятствовать время, они воскресают — и жизнь наполняется дружбой, тем общением святых, о котором говорит апостольский Символ веры. Призвание свидетеля — укоренить современников и сегодняшние события так, чтобы они стали существующим для будущего прошлым, чтобы они могли стать корнями, опорой для будущего, животворящим воспоминанием. Укоренение в будущем — надежда. Надежда на обновление, возможность нового. Укоренение в настоящем через свидетельство создает почву, в которой может укорениться надежда.

Воплощение у Пеги — возможность сегодня укорениться во Христе и в надежде Воскресения, у Симоны — укоренение в невозможности жизни, которая становится возможной благодаря воплощению абсолютно Иного — Христа.

Печатается с сокращениями

 

[1] С. Вейль. Укоренение. Письмо клирику. Киев: Дух и литера, 2000. 350 с.

[2] Péguy Ch. Œuvres en prose completes t. I Paris, 1987, с. 55–117 (здесь и далее, если не указано иначе, перевод автора).

[3]Pocquet du Haut-Jussé L-M. Charles Péguy et la modernité: essai d'interprétation théologique d'une oeuvre littéraire. Perpignan, 2010, с. 159.

[4] Péguy Ch. Œuvre poétique complète. Paris: Gallimard, Bibliothèque de la Pléiade, 1975, с. 907.

[5] Там же, с. 896.

[6] Weil. S. Œuvres, Gallimard. Paris, 1999, с. 105-110.

[7] Fiori G. La declaration des devoirs / Les cahiers de l'histoire et de la philosophie. SIMONE WEIL. Paris, 2009, с. 55.

[8] WeilS. Указ. соч., с. 738.

[9] Weil S. Attente de Dieu. La colombe, Paris, с. 92.

[10] Péguy Ch. Œuvre en prose complète t. II Paris, 1988, с. 882.

[11] Pauline Bernon. "Péguy critique, l'envers du tragique", Revue d'histoire littéraire de la France 3/2005 (Vol.105), p. 573–586. URL : www.cairn.info/revue-d-histoire-litteraire-de-la-france-2005-3-page-573.htm. DOI : 10.3917/rhlf.053.0573.

[12] Péguy t. II, с.105.

[13] Weil S. La connaissance surnaturelle, Paris, 1950, с. 192.

[14] Cм. Тайманова Т. С. Шарль Пеги: философия истории и литература. Диссертация на соискание ученой степени доктора филологических наук. СПб, 2006 (на правах рукописи).

[15] Péguy, Œuvre poétique complètes, с. 548.

[16] Weil S. Указ. соч., с. 734.

[17] Там же, с. 1052.

[18] Weil S. Intuitions pré-chrétiennes, La Colombe, 1951, с. 30.

[19] Weil S. La pesanteur et la grâce, Plon, Paris, 1948, с. 151.

[20] Там же, с. 140–142.

[21] Weil S. Œuvres, Gallimard, 1999, с. 786.

[22] Péguy Ch. Там же, с. 1041.

[23] Там же, с. 980.

[24] Weil S. Œuvres, Gallimard, 1999, с. 701.

[25] Péguy t. I, с. 291–292.

[26] Péguy Ch. Œuvre en prose complète t. I. Paris, 1990, с. 550.

[27] Weil S. Œuvres, Gallimard, 1999, с. 314.

[28] Péguy t. II, с. 183.

[29] Weil S. La pesanteur et la grâce, с. 104.

 

ВверхСчетчики

                Рейтинг@Mail.ru  


Счётчик © 2001 - . «Дорога Вместе»
Web-Master