год
Сделать стартовой Добавить в избранное Написать письмо Гостевая книга
Вернуться

Версия для печати  

Человек перед Богом


Бог смотрит в нашу душу

 

Митрополит Сурожский Антоний. Беседа с подростками[1]

— Считаете ли вы, что рок-музыка — явление сатанинское?

Я не того поколения, которое увлекается рок-музыкой. Я вообще музыкой не увлекаюсь. Мне теперь идет 75-й год[2], и конечно, немного поздно начинать роком заниматься. Рок мне непонятен. До меня не доходит его смысл, как до меня не доходил джаз, когда я был молод. Но во всякой вещи — будь то классическая музыка, будь то джаз, будь то рок, есть риск, что ты не слушаешь музыку, а пользуешься ею для того, чтобы как бы опьянеть, одурманить себя. Это, конечно, легче сделать при помощи рока, чем Баха или Бетховена. И в этом смысле не только музыка, а все, что извне на нас влияет, может нас как бы вывести из себя, опьянить. Этого не надо допускать. Надо сохранять в себе трезвость, так как, если потеряешь себя — в музыке или в чем бы то ни было, — потом себя не найдешь, может быть (...).

В житиях подвижников XVIII–XIX вв. Поселянина[3]  есть рассказ о некоем Алексее Алексеевиче, простом человеке, мещанине из Средней России. Он ушел жить в лес, в берлогу, которую сам себе устроил. Он любил природу, и как-то случайный прохожий наблюдал: А. А. вышел, смотрел на закат солнца, долго смотрел и потом вдруг сказал: «Довольно, не дай себе опьянеть от этой красоты!» — и ушел к себе. Он остановился в момент, когда он уже терял сознание, скажем, своей молитвенности, какой-то трезвости. Он начинал пьянеть от того, что видел, и остановил себя. И мне кажется, что в жизни надо уметь это делать по всей линии: по отношению к еде, музыке, ко всем развлечениям и к серьезным вещам.

 

— А может ли христианин быть рокером или металлистом?

Я не вижу, почему нет. Но я мало в музыке понимаю — это как спрашивать мнение слепого о красках (...). Я могу узнать композитора, сказать, хорошо ли сыграно, хорошая это музыка или никудышная, но она сердце мое не затрагивает глубоко. Поэтому я не могу дать серьезный ответ на твой вопрос. В церкви я рок бы не пустил (...). Я просто воспитан на совершенно другом.

 

— А ведь там поют, что им нравится сатана, а Христа они ненавидят…

— Ну, я думаю, что есть люди, которые пишут разрушительную музыку, пишут разрушительные картины или растлевающие умы и сердца книги и т. д. — это дело другое, но я не думаю, что можно сказать, что всякая музыка, кроме церковной, не допустима вообще. Так же, как нельзя сказать, что всякая музыка, которую ты слышишь в церкви, в православном храме, церковна. Очень многое, что поется по храмам, не должно бы быть в храме, потому что это не духовно, это не ведет к молитве; это эстетика, ведет к эмоциям, переживаниям, но это не молитвенная музыка.

 

— Обязательно ли всегда носить крестик?

— Когда мы принимаем крещение, делаемся христианами, нам дается крест. Но есть обстоятельства, например, активно, воинственно безбожное окружение в школе, когда можно себе сказать: «Я не в силах выдержать преследований и того, что надо мной могут сделать — насмешкой или как-то иначе». И я думаю, что если сказать: «Господи, Ты меня прости, — я не буду носить крест на теле, но буду его носить в душе своей. Я останусь верным Тебе во всех своих мыслях, чувствах, поступках; не буду поддаваться тому, что недостойно Тебя», — Господь это может понять лучше, чем многие люди поймут.

Крест мы носим, чтобы провозгласить: «Я — христианин». Но мы знаем из истории Церкви, из древности, что большие подвижники говорили: «Не лезь на рожон; если тебя обличат в том, что ты христианин, — да, иди на исповедничество, если нужно, на муку. Но сам не заявляй о себе от гордыни, будто "я все могу вынести, и поэтому я всем скажу"».

 

— А есть люди, которые считают, что крест нужен для «спасения»: например, купаться надо с крестом, чтобы не утонуть…

— Я, может быть, недостаточно благочестив, но я уверен, что столько людей тонуло с крестами!.. Скажем, все матросы и офицеры на воинских судах в старое время носили крест, а когда шел корабль на дно, то все они со своими крестами так и шли на дно. Нельзя превращать святой знак — крест — в какой-то магический талисман. Так же, как нельзя считать: вот, я прочту такую-то молитву, и ничего со мной не случится. Это уже суеверие получается.

Но носить крест как способ исповедовать Христа или как святыню, с которой я не могу и не хочу расстаться, — это дело другое.

 

— Если я поем перед причастием, то это обязательно будет грех?

— Правило — не есть перед причастием. Своих прихожан в Лондоне я учил, что надо приходить в церковь на литургию натощак. Если ты будешь причащаться, ты должен прийти натощак, помолившись и приготовившись. Если ты не будешь причащаться, это значит: ты знаешь, что недостоин причастия и поэтому можешь себе как бы добавочную поблажку дать: я хорошенько налопаюсь завтраком перед тем, как идти в храм, и могу спокойно наслаждаться богослужением, а те, кто причащаются, пусть голодают…

Если ты не идешь к причастию, ты можешь поститься в знак покаяния. Ты сознаешь: я не имею права подойти по той или другой причине: или потому что не приготовился, или потому что недостаточно раскаялся в своих грехах и не могу получить прощения в том, к чему еще привязан. Или я в ссоре с кем-нибудь, я не помирился. Пока я не примирюсь или не сделаю со своей стороны все, что могу, я не должен идти к причастию. В Евангелии ясно сказано: если ты принес свой дар к алтарю и вспомнил, что кто-либо имеет что-то на тебя, оставь свой дар, иди сначала примирись… Если человек откажется с тобой мириться, а ты сделал все, что мог, тогда это на его совести (...).

И мне кажется, что надо строго относиться к себе в этих как будто мелких вещах: из пылинок составляется масса пыли. Вы знаете, что бывает, когда свою комнату не убираешь. Я живу один, на себя готовлю и убираю; я знаю, что если поленюсь или устал, и не уберу, — тут пылинка, там пылинка; потом целые толпы таких пылинок, как барашки, бегают по полу… Вот так и с грехами. Грех такой маленький, что его не заметишь, а соберутся три дюжины таких грехов — получается совсем другое.

 

— А некоторые считают, что нельзя часто причащаться — не потому что ты недостоин, а просто «нехорошо».

Очень трудно абсолютные правила установить. Но, как основное правило, я скажу так: если ты причастился, то есть очистившись исповедью, приготовившись молитвой, получил Причастие, дальше живи тем богатством, которое ты получил, и не иди просить большего, пока не сделал все, что в твоих силах, в пределах твоего понимания и опыта, изнутри этого чуда примирения со Христом. Если ты почувствуешь, что у тебя появляется вновь какой-то голод по Богу, который не удовлетворяется молитвой, чтением Евангелия или жизнью, достойной того, что ты знаешь из Евангелия, тогда снова — молись, готовься, исповедуйся и, если тебя допустят, иди причащайся.

Но, думаю, по поводу исповеди и причастия надо помнить то, что в древности говорилось: исповедь — это как бы баня, причастие — это еда. Если этот образ применить к жизни: ты, например, тяжело работал в поле или просто играл в футбол до изнеможения. Возвращаешься домой, тебе надо вымыться, раньше чем идти к столу. Но иногда бывает, что ты в таком состоянии изнеможения, истощения, что тебе надо что-нибудь съесть, раньше чем ты будешь в состоянии вымыться, потому что в тебе больше никаких сил нет.

Причащение — это установление ликующей, радостной — или глубоко покаянной, но все равно радостной — встречи со Христом. Исповедь — это строгое к себе отношение; такое отношение, какое у тебя может быть, если ты болен, идешь к врачу и ему описываешь все признаки, потому что ты болен, а болезнь всегда опасна и может развиться и привести к смерти. И доктор тебе назначает какое-то лечение.

Другой образ у меня встает: то, как бывает, когда мы маленькими детьми (не такими, как теперь; конечно, все мы дети Божии, но все-таки разного возраста) играем чем-нибудь, пока мама сидит и вяжет или читает. И вдруг в нас порыв: я хочу маму обнять, поцеловать! Вскакиваешь, оставив все, бросаешься к ней и целуешь, — вот такой живой порыв. И мне кажется, что по отношению к Богу могут быть моменты такого порыва, когда пришел в церковь, не специально готовясь к причастию, но помолившись, испытав свою совесть с тем, чтобы перед службой помолиться Богу и как бы Ему исповедаться, даже если не идти на исповедь. И вдруг у тебя порыв: я не могу, я должен подойти ко Христу, я должен причаститься… — как в детстве мне бывало нужно маму обнять и поцеловать.

В таких случаях я говорю людям: легкомысленно не поступай, но когда такой сильный порыв души — не убивай этого порыва. Может быть, в этот момент Господь тебе говорит: «Мальчик, Я тебя люблю; подойди ко Мне!..» Как мама может сказать: «Подойди, сядь ко мне на колени, давай побудем вместе…» Я думаю, что это так же просто и так же животворно, спасительно, радостно, как такая встреча. И я думаю, что с момента, когда ты начинаешь себя сознавать, понимать, что ты такое, кто ты такой, это может случиться и это законно (...).

В Англии в своих приходах я сорок лет уже людей воспитываю. И люди приходят на исповедь после хорошей подготовки, строгого суда над своей совестью; приходят, исповедуются, если я уверен, что они каются, что они всерьез готовились, я даю разрешительную молитву. Порой, если исповедь мне кажется поверхностной и если человек или не кается, или не готовился, я говорю: «Нет, ты не можешь получить разрешительную молитву в грехах, которые ты или не сознаешь, или в которых ты не каешься. Уходи, молись, готовься, придешь через неделю…»

А порой я скажу такому человеку (в плане того, что я говорил раньше о изнеможении и о еде): «Я не могу тебе дать разрешительную молитву, потому что твое покаяние недостаточно зрячее и недостаточно глубокое; но ты и шагу дальше не пойдешь, если тебе Господь не даст как бы "добавочной" благодати. Поэтому пойди причастись, но не "в награду" как бы за твое покаяние или за твою добродетель, а, как говорится, во исцеление души и тела, каясь и говоря: «Без Тебя, Господи, я умру, как цветок может увянуть без воды. Мне нужна живительная влага, причем не влага просто молитвы церковной, не влага проповеди священника, добрых его советов, а такая влага, которая только от Бога может изойти в таинстве…»

Опыт, который у меня набрался за сорок лет, показывает, что это меняет людей гораздо глубже и вызывает у них гораздо большее благоговение перед причастием и исповедью, чем какая-то полумеханизация.   Помню, в начале моего служения в Англии пришла исповедоваться такая стройная, достойная старушка. Мы помолились; я говорю: «Какие же у вас грехи? — Никаких! — Зачем же вы пришли? — Я хочу причаститься, мне нужна разрешительная молитва… — Я не могу вам дать разрешительной молитвы о грехах, в которых вы не каетесь. — Простите! Вы молодой священник и ничего не знаете. Я пришла сюда, я имею право на разрешительную молитву и на причастие!..» Вот крайний подход. Я ее отправил, сказав: «Ищите разрешительной молитвы в другом месте и не подходите к чаше, потому что я вас не допущу».

Но есть люди, которые так и считают: подойду, скажу что-нибудь (что-нибудь же надо сказать!) Вроде того, как, проходя мимо злой собаки, бросаешь ей кость, чтобы пройти, пока она ее грызет. А тут — я священнику пару грешков дам; пока он их будет разжевывать, я успею шмыгнуть к причастию…

 

— Некоторые считают, что надо исповедоваться, причащаться, вообще ходить только в один храм. А где-нибудь в путешествии хочется зайти в храм, зашел — а на тебя накидываются, говорят: ты не этого прихода, и что ты вообще сюда пришел?..

— Знаешь, есть басня Крылова «Прихожанин». В одном селе был священник, знаменитый проповедник. Один прихожанин своего друга из другого села зазвал: «Приходи послушать, увидишь, у тебя все нутро дрогнет!..» Тот пришел; весь приход плакал от проповеди, а гость сидит себе, ему нипочем. Его друг говорит: «Какое же у тебя каменное сердце! Разве тебя не тронуло?» А тот отвечает: «А зачем? Я же не вашего прихода…»

Есть преимущество в том, чтобы на исповедь ходить к одному и тому же священнику, который тебя знает, который тебе может помочь и тебя вести. Но причастие не зависит от того или другого священника. Это таинство, которое совершает, в сущности, Сам Господь Иисус Христос и сходящий на Святые дары Дух Святой. Ты идешь к причастию — ко Христу. Поэтому идти причащаться можно, конечно, в любом храме.

Исповедоваться тоже можно у разных священников, по обстоятельствам. Если у тебя есть духовник, которому ты доверяешь, который тебя понимает, это, конечно, большое счастье и большая помощь. Но это не значит, что если ты попал в другой город и что-то совершил, что требует прощения от Бога, ты не можешь пойти на исповедь здесь, а будешь этот грех за пазухой нести, пока не вернешься домой.

 

— То есть, как тебе удобнее?

— (...) Не всегда может посчастливиться, что у тебя будет такой священник, которому все можно излить. Мне так посчастливилось в течение короткого времени. Это было так. Я пришел в храм и опоздал на всю всенощную, потому что не мог церковь найти, — храм был подвальный, в старом гараже (это было в Париже). Я вошел в храм, навстречу мне поднимался священник, монах. Я никогда не видел того, что увидел в нем тогда: сосредоточенность и сияние какого-то божественного покоя. Я не знал, кто он, но подошел и сказал: «Я не знаю, кто вы, но можете вы стать моим духовником?..»[4] И он был моим духовником до своей смерти. Перед смертью он мне оставил записку, которая мне показала потайную его жизнь, — он никогда не говорил о том, что в нем происходит. В записке было: «Я теперь знаю, что такое таинство созерцательного молчания, — я могу умереть…» И он умер через три дня.

Большей частью мы исповедуемся у того священника, который есть. Если есть несколько храмов, можно выбрать, если там, где мы живем, только один храм, то и выбора нет. Тогда надо исповедоваться, как я говорил раньше, Христу — в присутствии свидетеля, представляющего собой всю христианскую общину, исповедоваться со всей правдой, какая в тебе есть, и все.

 

— Обязательно ли знать «Отче наш» и «Верую» или можно вообще не знать никаких молитв и молиться своими словами?

— Я думаю, что надо знать «Отче наш» и надо знать «Верую» или, во всяком случае, знать все, что в этом «Верую» сказано. Я, например, не получил никакого религиозного воспитания и поэтому очень долго Символа веры не знал. Став верующим, я знал, во что я верю, но наизусть Символ веры я узнал только позже.

Твой вопрос для меня немного похож вот на что. Можно ли стать выдающимся музыкантом, выдающимся скульптором, художником, никогда не слушая чужой музыки, никогда не глядя на произведения искусства, просто изнутри собственной гениальности? Конечно, нет.

То же самое с молитвой. Разумеется, ты можешь и должен молиться своими молитвами, потому что с Богом надо говорить непосредственно, прямо. Но молитвы святых нас учат тому, что святые знали о Боге, знали о себе; и иногда, читая молитву святого, ты как бы стоишь перед зеркалом, которое тебе показывает тебя самого лучше, чем ты сам можешь себя увидеть, и показывает тебе Бога, Каким ты еще Его не знаешь, — так же, как картина великого мастера тебя чему-то учит.

Когда-то ты, может быть, сделаешь лучше, но пока ты можешь от него многому научиться. Поэтому я бы сказал, как меня учили, как Феофан Затворник учит в своих сочинениях: учись молиться из молитв святых, но не из слов одних, а пробуя проникнуть в опыт, выражаемый молитвами. А когда мы проникли в этот опыт, слова делаются менее важными, и ты можешь этот опыт воплотить в свои слова, как святые делали; они учились у других и творили свое потом.

— Сейчас наше государство, правительство как будто пытается идти навстречу Церкви. С чем это связано: то ли с тем, что наше общество настолько потеряло себя нравственно? Не начнется ли потом закручивание гаек в обратную сторону? Это на какой-то период или это какая-то отчаянная попытка найти выход?

— Я могу только гадать, конечно (...). Мне кажется, что первое поколение большевиков и революционеров было убежденными безбожниками, это была часть их своеобразной «веры», и поэтому борьба с религией была частью их мировоззрения. Насколько я могу судить, за последние тридцать лет, что я бываю здесь, безбожие активное, философски-убежденное очень умалилось. Растет число пассивных безбожников, людей, которые Бога не встречали и поэтому в Него не верят, но которые не обязательно хотят уничтожить веру в других, поскольку не видят в ней особенного «зла». Соответственно и положение верующего должно меняться.

Меняется отношение окружающих людей; и думаю, теперь пришло осознание: зачем мы этих людей должны преследовать или от них отгораживаться, когда они такие же граждане, как мы, живут точь-в-точь такой жизнью? Ну, у них свое «хобби» — они верят в Бога, как другой верит во что-нибудь другое. Чем вредна их вера, если они ее не употребляют во вред обществу?..

Кроме того, число верующих все-таки очень велико в России (я говорю «верующих», которые знают, во что они верят, не обязательно знают Символ веры, а понимают его сущность или опыт, который в нем содержится), крещеных людей еще больше. Поэтому, чтобы была творческая Россия, Россия, где может действительно созидать целый народ, а не отдельные осколки народа, я думаю, всякое правительство осознает, что должна быть возможность людям быть принятыми обществом и должно быть сознание, что они нормально существуют.

Я думаю, случившееся за последние несколько лет: гласность, перестройка, новые отношения — реальны. В какой мере — я не могу сказать. Но что бы ни случилось, даже если какие-нибудь гайки начнут подкручивать, люди никогда не забудут того, что они пережили. Я вам могу привести нелепейший пример. Во время войны я был во французском Сопротивлении, в Париже, занятом немцами. И, конечно, когда за собой слышал немецкие сапоги, навострял уши и, если была подворотня, забегал в подворотню или ускорял шаг.

И помню, раз после войны, когда уже немцы были разбиты, их и в помине не было, я шел по нашей улице и вдруг слышу: бах! бах! бах!.. Я — раз в подворотню. Потом оказалось — старушка в тяжелых башмаках идет. Так что то, что пережито, не так легко выветривается. Люди, вкусившие свободы, получившие возможность открыто говорить, выражать себя, никогда этого не забудут. Даже если это несколько затихнет на какой-то срок или будет борьба за и против, никто из вас не сможет вернуться к прошлому, к тому моменту, когда вы были будто под могильным камнем, под спудом. Поэтому что бы ни случилось, о возврате просто к сурово-диктаторскому прошлому, конечно, речи нет. Но даже если будет несколько труднее, вы уже не те люди; и не только вот вы, маленькая группа, но и миллионы людей.

Только есть проблема, которая перед вами стоит, я думаю, очень остро. Пока человек живет по указке, пока ему говорят, что делать, и он это делает (хорошо ли, плохо ли, стараясь ли отлынивать или нет, но в основном делает), всякий знает, что выбирать нечего, думать не о чем, решать нечего, и ответственности никакой. Но если человеку дают хоть сколько-то свободы, в тот же момент он должен научиться принимать решения, делать выбор и нести всю ответственность за эти решения и выборы (...).

Это задача, которая перед каждым из вас стоит (независимо от того, будет ли туже или нет): научиться тому, что такое свобода и как живут свободные люди. И этому можно учиться на очень мелких решениях, не обязательно государственные проблемы решать, а самые обыкновенные проблемы жизни, но решать их, а не только течь по руслу.

Это относится к Церкви, конечно, в колоссальной мере, потому что новый устав, который принят сейчас, предполагает огромную долю решимости, ответственности, выбора со стороны священников, епископов, членов приходского совета, членов приходского собрания, членов епархиального совета или собрания. И этому надо учиться. Нет устава, который сам по себе может создать то или другое положение: ведь всякий устав применяют люди. Если тебе дают свободу, а ты не умеешь быть свободным, устав будет все равно вести к рабству, ты будешь ему подчиняться, как раб, а не пользоваться им, как освобождающей возможностью.

 

— А может ли быть прощение до исповеди?

— Да, может. И это не «антониевское богословие», как это называют в Англии, не мое личное мнение, а так говорит святой Варсонофий Великий, значит, дело чистое. По его словам, если, совершив грех, ты его осознал, пережил все безобразие, весь ужас этого греха, покаялся в нем до слез (это не значит, что у тебя слезы по лицу текли, а — плакала душа), и если после того, как ты Богу помолился, все Ему рассказал, ты почувствовал полный покой в душе — не иди исповедовать этот грех священнику. То, что Бог уже простил, священник не может простить, не может ничего к этому добавить.

Но, конечно, к этому нельзя относиться легко. Нельзя, сделав что-то неладное, просто подумать: «Ах, жаль! Но не пойду к священнику, я Богу это уже сказал…» Святой Варсонофий Великий говорит о покаянии слезном, когда действительно чувствуешь: «Я этого больше никогда не сделаю, потому что это слишком гадко, и я это понимаю», — вот что важно.

Можно, я вам расскажу быль по этому поводу, она будет хорошей иллюстрацией. У нас был старик во Франции, лет 86-и, когда я его встретил. Пришел ко мне на исповедь и после исповеди попросился ко мне на разговор. (Я вам могу рассказать, потому что это был разговор, а не исповедь).

Он мне рассказал, что когда ему было лет двадцать, он воевал в белой армии, и в их отряде была сестра милосердия, девушка, которая в него была глубоко влюблена, и он ее глубоко любил. Они решили пожениться, как только будет возможность. И во время каких-то боев она высунулась не вовремя, и он ее застрелил, насмерть убил. Он мне говорил: прошло больше шестидесяти лет, — я не могу утешиться, я не могу прийти в себя. Во-первых, я убил любимую девушку, во-вторых, я оборвал молодую жизнь; она только расцветала, как цветок, который начинает раскрываться любовью, радостью, надеждой, и я это все прекратил. Я убил девушку, которую сам и любил, и не могу сам утешиться (он так никогда и не женился); что мне делать? Я спросил: «А что вы делали? — Я ходил на исповедь, исповедовался много раз, и получал разрешительную молитву в ответ на мое действительно душу разрывающее покаяние. Я получал прощение от Бога, я причащался Святых Даров во исцеление души и тела, я раздавал милостыню (то, что у меня было и чего не было), прося нищих или бедных молиться за меня, чтобы Бог меня мог простить, и никогда на меня не нашел покой. Что я могу сделать?»

Я ему тогда сказал (вы, может, найдете такой ответ очень примитивным, но я несложный человек): «Вы ходили просить прощения у Бога, Которого вы не убивали, у священника, которого не застрелили, и никогда вам не пришло в голову просить прощения у Маши, которую вы убили. Она единственная имеет право вас простить, потому что и Бог не имеет права вас простить без того, чтобы ее спросить: "А ты, Маша, его прощаешь или нет?" (Иначе это просто несправедливость: убил одного, а прощать тебя будет другой). После вечерних молитв сядьте спокойно в кресло и поговорите с Машей. Если вы верите, что Бог — Бог живых, а не мертвых, если вы верите, что Маша в Боге и с Богом, она, значит, жива и может вас слышать. И вот поговорите, все свяжите, расскажите об обстоятельствах (она их, конечно, знает, но иногда надо рассказать то, что другой человек знает, просто чтобы поделиться, чтобы вылить душу), расскажите все, все, все, и попросите ее помолиться перед Христом, чтобы Он вам ниспослал мир. Если мир на вас снизойдет, знайте: Маша простила, и вы можете быть спокойны и ждать своей смерти как радости встречи не только с Богом, но и с любимой Машей…»

Он это сделал; на следующий день я уже уезжал, и он мне послал записку: «Я это сделал, и на меня сошел такой покой, что я знаю: Маша меня простила, и я примирен с Богом…»

Это я говорю к тому, что даже за пределом смерти можно испросить прощение и примириться, но не без того, чтобы жертва твоего греха тебя простила, поскольку это возможно, если человек уехал, его не спросишь, но с твоей стороны должна быть готовность к полной откровенности и к получению прощения.

 

— А если человек много нагрешил в жизни, потом стал верующим, но не идет на исповедь?…

— Дело не в том, чтобы ты пошел к священнику исповедоваться, а в том, чтобы ты осознал грех и от него отказался, понял, что это так же уродливо, как если бы тебе отрезали нос. Грех калечит твою душу так же, как физически можно искалечить тело. Примирение должно быть сначала между твоей совестью и твоими поступками.

Когда ты говоришь: человек все грешит, грешит… — создается впечатление, что грехи большие. Но есть рассказ из жизни того же русского подвижника прошлого века, которого я упоминал раньше. К нему пришли две женщины. Одна совершила какой-то очень большой — в ее глазах, а может даже и объективно — грех; а другая говорила: я грешна, как все, мелкими грехами изо дня в день… Подвижник сказал первой: «Иди в поле, найди самый тяжелый булыжник, какой ты сможешь поднять, и принеси». Другой он сказал: «Пойди по дорожке и в фартук собери, сколько сможешь, камушков, и возвращайся». Обе вернулись; он говорит первой: теперь отнеси этот булыжник туда, откуда ты его взяла, и положи точно в то положение, как он был; а второй: ты отнеси все камушки и разложи в те ямочки, где они лежали… Первая пошла, положила булыжник в след, который вырезался в земле, и вернулась; а вторая ходила-ходила, вернулась со всеми своими камушками, говорит: не знаю, откуда они взяты… То же самое можно оказать о крупных и мелких грехах. Иногда крупный грех тебя самого так поражает, что ты слезно каешься в нем, а от мелких грехов не знаешь, как отделаться.

А о том, может ли греховная жизнь быть очищена в одно мгновение, решительным поворотом, есть такой рассказ. Вокруг одного мудреца собралась группа людей, и он говорил, что можно в любом возрасте, в любом состоянии начать новую жизнь. И был там один человек, возразивший: «Ну, что ты сказки рассказываешь! Вот мне уже за семьдесят, я всю жизнь был грешником. Неужели ты думаешь, что я вот так в одно мгновение могу очиститься?» Старец спросил: «А какое твое ремесло? — Я дровосек. — Значит, ты ходишь в лес, рубишь дрова, собираешь их в кучи и увозишь. Как ты думаешь, если взять целый воз дров, сколько понадобится возов огня, чтобы его спалить?» Тот говорит: «Ну, видно, сидишь ты в лесу, молишься и о жизни ничего не знаешь. Одну искру подложи — и все сгорит!..» Старец ответил: «Вот так и с грехами. Пусть у тебя будет целый воз грехов, — если ты одну настоящую искру покаяния подложишь, сгорит весь твой воз, и кончено будет с этим». Я думаю, что это очень мудрый ответ (...).

Помню, пришла ко мне раз старушка, такая Мария Андреевна, маленькое, почти слепое существо, говорит: «Отец Антоний, я не знаю, что с собой делать. Я спать не могу, — вся жизнь проходит передо мной каждую ночь, причем ничего хорошего не вспоминается, всплывает только тяжелое, грязное, плохое, что меня в течение жизни осквернило. Я просила доктора, он мне дает снотворное, — еще хуже, потому что я в дурмане и не могу даже откидывать эти мысли, они мною овладевают. Что мне делать?» Я ей тогда сказал: «Вы знаете, Марья Андреевна, нам дано один раз прожить нашу жизнь и поступать хорошо или плохо в течение многих лет, потом приходит момент, когда мы уже ничего особенного не делаем, мы просто стареем, но тогда мы можем и начинаем заново "переживать" свою жизнь.

Конечно, мы не можем вернуться в прошлое, но оно снова встает перед нами и не в виде туманных воспоминаний, а со всей резкостью тогдашних событий. И запомните: если к вам возвращается какое-нибудь событие, какой-нибудь неладный ваш поступок, знайте, что это в вас не изжито. Тогда поставьте перед собой вопрос: вот теперь мне за девяносто лет; если бы я вернулась назад к тому дню, когда я это сделала, или сказала, или почувствовала, или подумала, я бы, с теперешним своим опытом, снова поступила бы так или нет?

Если вы можете ответить: "Нет, ни в каком случае!" — скажите: "Слава Богу! Господи, очисти..." И это воспоминание никогда к вам не вернется. Но если вы скажете: "Да, я, пожалуй, так поступила бы вновь", — тогда оно будет к вам возвращаться, пока или оно вас не доконает, то есть или пока вы не покаетесь или не умрете с этим воспоминанием, и тогда придется вам на суде отвечать за то, что случилось когда-то и осталось в вас через всю жизнь не как мертвое воспоминание, а как реальное состояние вашей души».

 

— Так Бог прощает, когда ты переменился?

— Несомненно, потому что в момент, когда ты переменился, ты уже не тот. Я по себе знаю. (Достоевский говорит: о чем угодно можно говорить с интересом, только о себе — с аппетитом. Так я скажу что-то о себе сейчас). Я как-то пришел на исповедь и исповедал что-то. Я никого не убивал, ничего «такого» не делал, но совершил когда-то грех, пришел от него в ужас, действительно каялся, и придя к священнику, не мог каяться в этом грехе, потому что он был раскаянный, и у меня было чувство, что я уже не тот человек, который этот грех совершил. Я сказал об этом священнику: «Я вам скажу то, что совершено было тем человеком — мной, каким я был тогда, не тем, каков я теперь, я вам это расскажу, но каяться я больше не могу в этом, потому что тот человек уже умер, его нет».

И он мне тогда дал разрешительную молитву как бы «задним числом». (...) Мы говорим о том, что в крещении мы погружаемся во Христа, умираем со Христом и во Христе, облекаемся в Его мертвость для греха и воскресаем с Ним. Поэтому мы не можем говорить: я виновен в таких-то грехах, которые были до крещения; тот человек, который был погружен в крестильные воды, умер, теперь живет другой. Он тоже, может быть, грешит, но это дело другое. Нельзя думать, что потому что ты умер по отношению к своему прошлому, у тебя нет настоящего и будущего, нет борьбы; но прошлое — прошло, если оно было раскаяно, или если ты принимал крещение или получал разрешительную молитву всерьез, а не как проформу.

 

— Некоторые считают: вот я сейчас совершу какой-то грех, а потом пойду в храм и покаюсь. Правильно ли так считать? Безусловно, неправильно, но…

— Нет, так нельзя считать. Знаешь, у Лескова есть рассказ «На краю света». Миссионер едет по Сибири с возницей-язычником. Миссионер ему говорит: «Как это ты, такой хороший человек, возница мой, и не становишься христианином?..» Тот говорит: «Потому что если я стану христианином, никто не станет верить, что я честный человек. Я потеряю свою работу. — Как же? — говорит миссионер и приводит ему целый список добродетелей христианских. — Ах, — говорит возница, — это все так говорится, а я вам объясню. Вот я живу в лесу, а неподалеку живет другой человек, у него жена и двое маленьких детей, а молока для них нет, потому что у него нет коровы и нет денег на покупку молока. Я живу с женой, у меня детей нет, зато корова есть, и я пью молоко каждый день, и жена пьет.

В какой-то день дети соседа разревелись, говорят: "Молока хотим!.." Он ночью пробрался и увел мою корову из стойла и спрятал в лесу. На следующий день его дети облизываются, а у нас в доме ни коровы, ни молока. Если он язычник, то когда нам плохо стало, ему сделается стыдно, как бы не по себе, он возьмет корову, приведет и скажет: "Ты меня прости, я твою корову украл, но мне теперь стыдно. Побей меня!.." Я его побью, чтобы он корову не крал, и мы помиримся. А если он христианин, что он сделает? Он корову поставит в укромное место, пойдет к бате, скажет: "Каюсь, батюшка, я корову украл…" Тот ему даст разрешительную молитву; у него и совесть чиста, и корова в доме!…»

 

— В Средние века крестились прямо перед смертью, чтобы без грехов попасть на небо. Есть ли тут какое-то противоречие?

— Я думаю, что это суеверие, а не противоречие даже. Потому что крестятся для жизни — не крестятся для смерти. Разумеется, может быть, ты созревал в течение целой жизни, почему-либо не решаясь креститься, есть люди, которые не крестятся, говоря: я недостоин… — воображая, что крестятся по достоинству, а не ради спасения. Это еще понятно, но креститься нужно для того, чтобы войти в жизнь во имя Христово и строить Царство Небесное, сначала в себе, вокруг себя в близких людях, и все дальше и дальше, как пожар ширится.

Поэтому ждать момента, когда ты будешь умирать, чтобы креститься, неразумно, ничто тебе не говорит, что в тот момент ты будешь в состоянии покаяться и что крестильная вода не будет для тебя просто обливанием водой перед смертью (...).

 

— Некоторые люди пишут на бумажке имена, дают священнику, и священник читает все эти имена. Кто лучше будет молиться: они сами за своих близких или священник?

— Если ты подаешь чье-либо имя, это значит, что ты этого человека любишь, что ты встревожен его судьбой, тем, что в его жизни есть нечто неладное, что требует молитвы. В тот момент, когда ты об этом человеке вспоминаешь, ты уже как бы о нем молишься, ты ставишь его имя в контекст церковной молитвы. Мы посылаем имена в алтарь не для того, чтобы священник помолился, а с тем, чтобы вся церковь молилась сообща за тех людей, которые тебе дороги.

Есть и другой момент, когда молитва эта совершается в контексте литургии. Литургия — это воспоминание о всей жизни Христа, о Его учении, о крестной Его смерти во спасение всех грешников, о Его воскресении, о Его обещании, что Он с нами до конца века. Всякий человек грешный как бы соучаствовал в осуждении Христа, Его отвержении, в Его распятии. И когда поминается имя человека за литургией, то как бы к нему относятся слова, сказанные распинаемым Христом о мучителях: Прости им, Отче, они не знают, что творят... Это имя как бы вкладывается в весь контекст. Он тоже виновен, как ты и я виновны в кресте Христовом. И в контексте креста Спаситель говорит эти слова о тебе, обо мне, о нем, о ней.

 

«Пастырство». Посл. издание: М.: Фонд «Духовное наследие
митрополита Антония Сурожского», «Никея», 2012.


Печатается с сокращениями

 

Источник: http://www.pravmir.ru/mitropolit-antoniy-surozhskiy-beseda-s-podrostkami-glavnyim-obrazom-ob-ispovedi/#ixzz3LPVmWcZO

 

Фотографии Сергея Бессмертного

 

[1] Окончание. Начало в №2/2014.

[2] Беседа проходила в 1988 г.

[3]  Имеются в виду сочинения известного православного писателя Евгения Поселянина (1870–1931).

[4] Это был архим. Афанасий (Нечаев). О нем митрополит Антоний говорил в одной из своих бесед (см. Митрополит Сурожский Антоний. Проповеди и беседы. М., 1991. С. 59–60).

 

ВверхСчетчики

                Рейтинг@Mail.ru  


Счётчик © 2001 - . «Дорога Вместе»
Web-Master