год
Сделать стартовой Добавить в избранное Написать письмо Гостевая книга
Вернуться

Версия для печати  

Образ


Скорбящих Утешение

 

Рассказ

 

Роберт Бенсон [1]

А если для Тебя это будет обременительно…
            Она восставит меня ради Тебя, если я упаду,
                              и утешит меня, если буду скорбеть.
Святитель Леандр Севильский

 

 

Нижеследующее письмо не нуждается в пояснениях. Оригинал его прочитал мне мой друг, когда я как-то раз гостил у него. По моей просьбе он позволил мне снять копию. Проповедь, о которой упоминается в первых строках письма, была произнесена на Рождество в одном санатории за границей.

Вилла ***

29 декабря 18**

Достопочтенный и дражайший государь!

С огромным вниманием слушал я Вашу проповедь на Рождество. Годы мои клонятся к закату, и тело мое терзает неисцелимый недуг, поэтому Вы можете догадаться, что друзей у меня немного и лишь единицы из них не сочтут меня сумасшедшим, когда услышат историю, которую я предлагаю Вашему вниманию. Долгие годы я хранил молчание, поскольку рассказ мой всегда воспринимали с изрядной долей недоверия. Но, мне кажется, у Вас она сомнений не вызовет. Слушая Ваше слово в день Рождества, наблюдая за Вами, я понял, что нашел в Вас человека, для которого сверхъестественное означает нечто большее, чем просто красивую сказку с потаенным смыслом. Я увидел в Вас человека, верящего в то, что незримое временами обнаруживает себя. Как Вы напомнили нам, вероучение о воплощении Иисуса Христа проистекает из того, что бесконечный и предвечный Бог являет Себя в пространстве и времени, и в этом состоит величие Его любви. Как Вы говорили: сотворение мира, воплощение и таинства Церкви — это проявления Бога, каждое в свою меру. Поэтому не будет в том ничего «материалистического» (что бы ни понимали под этим словом), если поверить в то, что мир духовный и его обитатели иногда являют себя нам, подобно тому, как это сделал Создатель. Рассказ мой потребует от Вас терпеливого чтения. Но я более не в силах убеждать себя в том, что должен и впредь скрывать полученный от Бога дар.

Мне было около семи лет, когда умерла моя матушка. Отец же мой по большей мере оставлял меня на попечении слуг. То ли я был трудным ребенком, то ли нянька моя была женщиной крутого нрава, но я не проникся к ней доверием. Я льнул к моей матушке, как святой льнет к Богу; когда же я потерял ее, сердце мое едва не разорвалось. Ночи напролет я проводил в постели без сна при свете негаснущего очага и все вспоминал, как она заглядывала ко мне в комнату перед сном. Когда сон брал надо мной верх, я засыпал, но и во сне, кажется, видел только ее. Пробуждение неизменно влекло за собой безотрадную пустоту. Я подвергал себя пытке: закрывая глаза, я представлял маму в комнате, а затем открывал глаза и видел комнату пустой. Я ворочался и метался на постели, переполняемый беззвучными рыданиями. Полагаю, я достиг предельной черты, отделяющей здравомыслие от безумия.

Днем, улизнув от няньки, я сидел на лестнице и воображал, что сверху доносятся мамины шаги, что дверь в ее комнату открывается, что я слышу, как ее платье шуршит по ковру. Я открывал глаза и в порыве жестокости к самому себе заставлял себя признать, что она ушла навсегда. Но потом снова и снова я повторял себе, что все хорошо, что она ходила днем куда-то по делам и что вернется под вечер. Вечерами же я чувствовал прилив счастья, поскольку близился час ее возвращения домой. Даже когда я произносил молитвы, я с нетерпением ждал момента, в реальность которого я — обманывая сам себя — старался поверить: вот-вот откроется дверь, а я уже в кровати, — и мама заглянет ко мне. Но проходило время, и вера моя сокрушалась, и я засыпал, задыхаясь от слез и тоскуя о маме, чтобы опять проснуться в рыданиях. Оглядываясь назад, могу сказать, что все это тянулось месяцами; на самом же деле, полагаю, прошло всего несколько недель, в противном случае я бы окончательно тронулся умом. И в тот самый момент, когда я вот-вот должен был сорваться с края пропасти, меня подхватили любящие руки, чтобы даровать мне спасение и покой.

В те дни я спал один в детской спальне, а моя няня занимала смежную комнату. В спальню вели две двери, одна открывалась у изножья моей кровати, другая — в противоположном углу комнаты наискосок от изголовья. Первая дверь вела на лестницу, а вторая — ее всегда оставляли приоткрытой на несколько дюймов — в комнату няни. Светильника в моей комнате не было, но у няни до утра горел ночник, так что даже без света моя комната не была полностью погружена во тьму.

Однажды ночью, проведя час или два в самом плачевном состоянии духа, я все еще пребывал между сном и явью (полагаю, было около одиннадцати). Опасаясь, что няня услышит из-за приоткрытой двери, я прятал пылающее лицо в подушку и тихонько плакал. Изможденный, я прислушивался к ударам своего сердца, убеждая себя поверить в то, что это шаги моей матери, поднимающейся ко мне. Я оторвал лицо от подушки и не спускал глаз с двери в углу; в тот самый момент она бесшумно открылась: в проеме — что-то подсказывало мне — стояла моя мать, а позади нее теплился свет масляной лампы. Мама была одета, как некогда в Лондоне, когда она пришла ко мне в комнату, чтобы пожелать мне спокойно ночи, прежде чем уехать на какой-то вечерний прием. В неверном свете лампы посверкивали украшения на ее голове; шею и плечи укрывала темная накидка. Ее рука легла на дверь, и на пальце засиял большой драгоценный камень. Казалось, ее взгляд был устремлен на меня.

В изумлении я сел в кровати, но ничуть не испугался — ведь передо мной предстал плод моих собственных помыслов. И тогда я позвал: «Мама, мама!»

При этих словах она обернулась и посмотрела на лестницу, немного наклонив голову, — как будто делая знак кому-то, ожидавшему ее там, — а затем вновь повернулась ко мне. Дверь беззвучно закрылась, и при свете очага и в слабом мерцании, исходившем из-за противоположной двери, я увидел, как она протянула ко мне руки. В мгновение я откинул одеяло и перебрался к изножью кровати, и она осторожно взяла меня на руки, не произнеся при этом ни слова. Безмолвным оставался и я, а она приподняла плащ и укутала меня в него. В блаженстве я замер, склонив голову к ней на плечо и обхватив ее за шею. Ступая беззвучно, она подошла к креслу-качалке около очага, опустилась в него и начала раскачиваться. В это трудно поверить, но я не вымолвил ни слова и даже вовсе не хотел говорить. Довольно было одного ее присутствия. Вскоре, полагаю, я заснул, а потом пробудился, весь изгибаясь от плача, но ее руки крепко держали меня, и вскоре я успокоился. Она вновь не произнесла ни слова, и я не видел ее лица.

Когда я проснулся, мамы со мною не было. Я лежал в кровати. Няня открывала ставни, и на стены лился свет зимнего утра. То был самый счастливый день после маминой смерти, ибо я знал, что она вновь придет ко мне.

Отправившись спать вечером того же дня, я лежал не сомкнув глаз, превратившись в само ожидание. Я был настолько переполнен радостным предвкушением, что даже заснул. Когда я проснулся, ночник уже погас, и лишь тонкая полоска света пробивалась из-под двери няниной комнаты. Минуту-другую я лежал в темноте, ожидая, что со стороны изножья моей кровати вот-вот откроется дверь; но минуты текли, и вот уже внизу в холле часы пробили три. Меня охватил неудержимый приступ плача, — ночь была на исходе, а мама так и не пришла ко мне. И вот когда я ворочался с боку на бок в кровати, сдерживая всхлипывания, весь в слезах, застилавших глаза, появился неясный всполох света, льющегося из-за приоткрывающейся двери, и передо мной вновь предстала она. Снова я очутился у нее на руках, снова уткнулся ей в плечо. И снова у нее на руках я заснул.

Это продолжалось ночами, но не каждую ночь, и только тогда, когда я просыпался и плакал. Казалось, она приходила тогда и только тогда, когда я отчаянно в ней нуждался.

Опишу по порядку два примечательных эпизода. Второй из них со временем открылся моему пониманию, но первый так и остался для меня загадкой, или, по крайней мере, у него могут быть несколько объяснений.

Однажды ночью, когда я лежал на руках у мамы подле очага, через каминную решетку выпал большой кусок угля и с треском упал на пол, разбудив няню в соседней комнате. Полагаю, она решила, что что-то не так, поскольку я увидел ее на пороге с шалью, накинутой на плечи, и ночником, который она прикрывала рукой. Я собирался заговорить, но моя мама закрыла мне рот ладонью. Няня вошла в комнату, прошла совсем рядом с нами — но нас не заметила — и направилась прямо к пустой кровати, посмотрела на мою измятую постель и с видом явного удовлетворения вернулась к себе в комнату. На следующий день я исхитрился и выяснил у нее, что ее ночной сон был чем-то потревожен и что она заходила в мою комнату, где нашла меня спокойно спящим в кровати.

Теперь расскажу о втором эпизоде. Однажды ночью я лежал в полузабытьи на маминой груди, приклонив голову к ее сердцу, — обычно же я клал голову ей на плечо. И когда я вот так лежал, мне показалось, будто я слышу странный звук, подобный шуму в морской раковине, только более мелодичный. Описать его трудно, но он напоминал ропот людской толпы вдалеке, в котором угадывался мерный музыкальный пульс. Я теснее прижался к материнской груди и прислушался, и тогда смог различить многочисленные перезвоны колоколов, доносящиеся как бы из другого мира. Тогда я напряг весь свой слух, ибо в этом шуме были слова, но я не мог различить их. Какой-то голос возносился над общим гомоном, но я не мог различить ни слова. В этом разноголосии угадывались и страсть, и умиротворение, и отчаянье, и что-то нагоняющее сон. Я заслушался и вскоре заснул. Ныне, воскрешая в памяти эти мгновения, я понимаю, что за голоса я слышал.

История моя близится к концу. Я окреп настолько, что окружающие не могли этого не заметить. Днем я больше не предавался душераздирающим играм воображения, а по ночам, когда, надо полагать, воля моя ослабевала и отчаяние достигало критической точки, ко мне приходила мама и утешала меня.

Но ее появления становились все реже и реже, ибо я все меньше нуждался в ее поддержке, и в конце концов они прекратились. Но мне хочется рассказать о ее последнем визите, случившемся весной следующего года.

В ту ночь я спал хорошо, но проснулся в предрассветных сумерках, потому что мне приснился сон, мгновенно стершийся из памяти, но растревоживший мои нервы. От ужаса я закричал, и вновь отворилась дверь, и она предстала передо мной. В ее волосах были драгоценные украшения, на плечи наброшен плащ, а на лице был отблеск света, льющегося из дверного проема. Сейчас же я перебрался в изножье кровати, был поднят на руки и отнесен к креслу, где вскоре заснул. Когда я проснулся, светало и птицы щебетали и копошились в ветвях, а комната была озарена приятным зеленым светом; но я по-прежнему был на руках у мамы. Впервые — за исключением упомянутого мною случая — я проснулся не у себя в кровати, и я был вне себя от радости, увидев, что она все еще рядом со мной. Обернувшись, я увидел плащ, который укрывал нас обоих от света, льющегося из окна, — темно-голубая ткань в узорах из цветов, листьев и ветвей с сидящими на них птицами. Я повернул голову, чтобы заглянуть ей в лицо, которое было так близко от моих глаз, но она смотрела в сторону. Когда же я зашевелился, она поднялась и понесла меня к кровати. Продолжая держать меня левой рукой, правой она приподняла и расправила одеяло, а затем осторожно уложила меня. Голова моя легла на подушку, и тогда я впервые увидел ее лицо.

Она склонилась надо мной, положив руку мне на грудь, как бы не давая мне подняться, и посмотрела мне прямо в глаза. Эта женщина оказалась вовсе не моей мамой.

Мгновение — и меня пронзили тоска и слепое отчаянье, я расплакался и уже готов был сесть в кровати, но ее рука удержала меня, а я схватил ее руку в свои, все еще не отводя взгляда от ее глаз. Эта женщина не была моей мамой, но было ли на свете еще одно, подобное этому материнское лицо? Казалось, я всматривался в самые глубины невыразимой нежности и силы, и в те мгновения страданий в меня будто вошла эта сила. Пока я смотрел на нее, я всхлипнул еще раз-другой, и мне стало спокойнее, и на меня, наконец, снизошло умиротворение. Урок был усвоен.

В тот момент я не знал, кто она, но моя бедная душа смутно осознавала, что на этот раз моя родная мама не смогла прийти ко мне — так мучительно нуждавшемуся в ней — и что на этот раз ее место заняла другая, великая Мать. И спустя мгновение я уже не чувствовал ни гнева, ни ревности, ибо тот, кто видит такое лицо, не может уже испытывать подобные недостойные чувства.

Я помню, как я приподнялся на кровати и поцеловал руку, которую сжимал, медленно и благоговейно. Я не знаю, почему я сделал это, но в этом было нечто естественное. Рука была белой и сильной, и от нее исходил тончайший аромат. Затем рука исчезла, и вот эта женщина уже стояла в дверях, и они были открыты; а затем она ушла, и дверь закрылась.

С тех пор я больше никогда ее не видел, но мне больше и не нужно было видеть ее, потому что я знаю, кто она, и по милости Божией я увижу ее вновь. И, я надеюсь, тогда мы с мамой опять будем вместе, и, наверно, это случится очень и очень скоро.

И, возможно, та женщина позволит мне снова поцеловать ее руку.

Милостивый государь, я даже и не знаю, как все это выглядит в Ваших глазах, быть может, это покажется Вам всего лишь детскими грезами, впрочем, не думаю, что покажется. В каком-то смысле я не желаю ничего большего, чем быть как дети, потому что Господь наш Спаситель заповедал нам быть подобными детям, и Он точно также некогда лежал на груди у Своей Матери. Теперь я знаю, что старею, а старикам свойственны чудачества, однако мне все больше и больше кажется, что мой опыт, а также Его слова говорят о том, насколько малы и узки врата, ведущие в Царствие Божие. И войти ими могут только малые дети, и мы должны стать маленькими опять и отбросить все, что мы на себя навьючиваем, если только нам хочется войти этими вратами.

Итак, достопочтенный государь, перед Вами моя повесть. Могу ли я попросить Вас поминать меня перед алтарем и в Ваших молитвах? Ибо воистину Бог спрашивает много с того, кому Он доверил многое. Но мне нечем оправдать Его доверие, и время мое, должно быть, подошло к концу, но Он все ждет, ибо Его терпение безгранично.

Остаюсь Ваш,

с совершенным почтением,

---

Печатается по: Robert  H. Benson. The Supernatural Stories of Monsignor Robert
H. Benson, Coachwhip Publications. Darke County, Ohio, 2009.

 

Перевод с английского Павла Ракитина
под редакцией Натальи Манзиенко.

 

Фотография Павла Ракитина

 

[1]  Роберт Хью Бенсон (1871–1914) — английский писатель. Получил классическое и теологическое образование в Итоне и в кэмбриджском Тринити-колледже, в 1895 г. был рукоположен в Англиканской церкви, в 1903 г. перешел из англиканства в католичество. Автор множества книг, среди которых есть реалистические романы, исторические и детские книги, пьесы и стихотворения, религиозные труды, а также фантастическая и утопическая проза. На русский язык переведен его роман «Князь мира сего» (М., 2000) и рассказы «Странник» (сборник «Готический рассказ», М., 2009; сборник «История с призраками», СПб., 2011) и «Мост через ручей» (сборник «Дети Луны», Тверь, 2014).

 

ВверхСчетчики

                Рейтинг@Mail.ru  


Счётчик © 2001 - . «Дорога Вместе»
Web-Master