Вернуться

Версия для печати  

Лицо и лик


Человек жив, пока его помнят

 

Маргарита Берсенева

Жизнь человека всегда уникальна, а личность неповторима. Перед вами попытка вспомнить и запечатлеть на бумаге краткую жизнь одного из жителей нашего города — москвича Андрея Берсенева, конструктора архитектуры, художника-любителя. Жизнь короткая (тридцать пять лет), но наполненная творчеством, размышлениями, путешествиями с фотоаппаратом, дружбой. В сентябре этого года исполняется тридцать лет с его ухода, а летом — шестьдесят пять лет со дня рождения.

Я помню его с наших общих семи лет, с первосентябрьского утра пятьдесят восьмого года, стоящим в школьном дворе на Переяславке (Б. Переяславская улица) с букетом гладиолусов. В серой форме для мальчиков, напоминавшей военную (по школьной традиции конца 50-х), в форменной фуражке, из-под которой выбивалась челка, вопреки негласной «моде» для мальчиков стричься под ноль.

Так и осталась у меня фотография того утра с дарственной надписью и фамилией, написанной с маленькой буквы.

Серый пятиэтажный дом с колоннами и цветными стеклышками в Коптельском переулке (быв. Малая Спасская ул.), где жила семья. Дом, казавшийся нам, детям из окружавших его деревянных двухэтажных домиков с палисадниками и золотыми шарами (помните такие цветы в московских дворах?) замком. По две пятикомнатные квартиры «со всеми удобствами», но квартиры, увы, у многих — коммунальные. Однако с горячей водой, большой ванной комнатой и даже «комнатой для прислуги». Здесь Андрей жил с мамой, тремя бабушками (Верой, Надеждой и … Екатериной) и соседкой, милой старушкой-учительницей Еленой Антоновной.

Детьми любили мы собираться в этой квартире, а бабушки-учительницы с выдумкой и вниманием устраивали нам вечеринки-маскарады с бумажными костюмами-украшениями и беспроигрышной лотереей (когда кто-то из первоклассников тянул жребий-бумажку, из соседней комнаты звучал голос: «Кому?»).

История семьи не была безмятежной. Бабушки — дочери художника архитектуры Ивана Кошечкина, выпускника известного учебного заведения — Училища живописи, ваяния и зодчества, впоследствии известного как ВХУТЕМАС. Отец их умер рано, мать пошла работать в Набилковскую богадельню[1] управляющей хозяйством. Вера стала переводчицей, Надежда (родная бабушка Андрея) и бабушка Катя (Баблюкат) — учительницами. Передо мной лежат их девичьи фотографии — в белых платьях-матросках — В Мисхоре, Алупке. Годы 1908, 1914… (Вспоминаются героини Бунина… «Темные аллеи»).

Единственная дочь на всех трех — дочь Надежды Ивановны — Ольга, мама Андрея. Ольга Павловна — инженер-гидрогеолог, сотрудник Гидропроекта. История ее жизни — это история и драма страны.

Муж, ее коллега, был старше Ольги, работал инженером на канале «Москва-Волга». Репрессирован. Сгинул, и даже имени его мне восстановить не удалось. У Ольги — двадцать лет жизни в ожидании, но с пониманием происходящего. (Об этом могу судить по тому, в каком умонастроении воспитала сына).

Через двадцать лет счастливая встреча с человеком, ставшим мужем и отцом Андрея. Но… скорое расставание с ним.

Когда наши друзья поговаривали, что не знают, как воспитывать ребенка, малоразговорчивый Андрей иногда произносил: «А я знаю».

Да, семейный архив Берсеневых-Кошечкиных сохранил письма в форме вопросов-ответов — из летней переписки матери и сына, бабушек и внука. В письмах Андрей задает вопросы о создателях двигателей самолетов, о сплавах для отливки деталей авиационных моторов, просит сообщить имя автора первого реактивного двигателя и получает от бабушек-педагогов подробные ответы на каждый свой вопрос. Андрей следит за новинками, появляющимися в павильонах ВДНХ, ездит на открытие памятников, смотрит новые высотные дома и станции метро. (Ошибки в письмах внука бабушки-учительницы исправляли. И вот в письме бабушки Нади внуку в летний лагерь читаю: «Посылаю маленький орфографический словарик. Когда пишешь письмо, клади его рядом и посматривай в него» (1963)).

Есть в семейном архиве и рукописные журналы, в «издании» которых участвовали все члены семьи, но главное место отводилось младшему. Вот передо мной журналы за 1960-е годы. (Уже история!).

Типичные интересы подростка своего времени: «Ракеты», «Метеоры» — с подробным описанием речных кораблей на подводных крыльях. Рассказ о выставке «Архитектура США» в Лужниках (1965) — в двух номерах журнала. Тут и аэропорт в Нью-Йорке, и «первый стеклянный дом-башня», построенный после войны («ливер-хаус»), и технический центр «Дженерал-Моторс», и многое другое. А вот номера журнала с техническими новостями из Франции, Англии, тут же «научно-фантастический рассказ», написанный бабушкой Катей. Много номеров посвящено космосу.

В журналах 1950-х гг. в основном рисунки. Да это и понятно — ребенку нет и десяти.

Из письма мамы, Ольги Павловны: «Посылаю тебе значки. Их подари своим товарищам, на память». В другом письме: «Никогда не прячь от товарищей никаких своих вещей — верь, что они (товарищи — М. Б.) хорошие и не захотят сделать тебе плохого. Если кто-нибудь из ребят и совершит по глупости какой-нибудь нехороший поступок, то потом поймет, и ему будет очень стыдно за себя, за то, что он сделал».

Во многих письмах звучит вопрос: «Что читаешь?».

Осталось много фотографий 1960-х гг.: с мамой на лыжах, с бабушками в Клязьминском пансионате.

В девятнадцать лет Андрея постигла страшное горе: в одно лето умерли мама и бабушка Надежда (бабушка даже раньше: сердце не выдержало известия о страшной болезни дочери). Андрей остался теперь с бабушкиной сестрой Екатериной Ивановной. Живут на пенсию и стипендию.

Мир юноши Андрея — это джаз, авангардная живопись начала века, архитектура. Он постоянный слушатель джазовых концертов 1970-80-х гг. — в клубе ВОС (Всесоюзное общество слепых), в ДК «Москворечье», коллекционер дисков (для чего продан весь мамин хрусталь и (ох!) многие собрания сочинений). Пишет и сам о джазе, кое-что публикует, работает над двухтомником «История джаза в СССР» (машинописный вариант). Иногда рисует: тут и природа («Весна», «Лето», «Осень»), но больше — картины в авангардном ключе с философским подтекстом. Вот как это, где на заднике надпись: «Мужчина без искусства, женщина без любви». Участвует в выставках художников-архитекторов.

А еще чтение книг по искусству, философии (старшее поколение помнит, как читали между строк какую-нибудь «Критику буржуазных…», выискивая актуальную информацию). Любимые писатели — Герман Гессе, Курт Воннегут. Марсель Пруст, Кобо Абэ и др.

Человек — это стиль. Поэтому здесь хочется предоставить слово Андрею конца 1970-х гг. Записки из дневника: «… человек — это мир в себе. Я — это я, и в то же время это все, что я вижу, слышу, осязаю. Все, что я увижу на улице своего города, — небоскребы, автомобили, лотки с мороженым… — все это я, все это внутри меня». «Посадите меня в пустую темную комнату, в которую не доносится ни один звук. Так это будет похоже на сон — я увижу в комнате целый мир — весь мир — пустой, темный, теплый, нежный».

В другом месте записок: «Человек… и его жизнь есть исключительная расплата, а не награда… то, что он отдает, а не приобретает». Есть и такие слова: «… расплата за духовное одиночество… Только эмоциональной и духовной жизнью человек удовлетворит себя здесь (выделено М. Б.)… человек призван страдать. Страдание есть высокое, духовное, святое. Не забывая об этом, человек живет надеждой. … и совесть человека очищается…»

Да, заметки фрагментарные, разрозненные, но, на мой взгляд, человек в них виден.

При перечитывании этих строк Андрея я обратила внимание на слово «здесь», которое выделила. Раз есть «здесь», значит, подразумевал и «там».

О «там» мы с ним никогда не говорили… Хотя, войдя в нашу семью, Андрей не противился тому, что в день свадьбы (возвращения из «Грибоедовского»[2]) мои родители благословили нас семейной Казанской иконой Богоматери.

Андрей был человеком светлым и глубоким. Друзья отмечали глубину его немногословных высказываний и вкус. Дружбу он понимал как величину постоянную.

Семейная жизнь шла по восходящей. Друзья не раз отмечали, что атмосфера в доме, «как будто только что поженились» (но в первые три года шла неизбежная «притирка», были и болезненные ошибки — с моей стороны). Наши тринадцать лет совместной жизни (тринадцать без одной недели) представляются мне совсем не быстротечными, а наполненными теплотой чувств, взаимными интересами к культуре и маленькими семейными сюрпризами. Мы умели и разбежаться на полвечера в клубы по интересам (у каждого из нас был свой клуб — у меня Дом дружбы с народами зарубежных стран, откуда пошли дружбы на всю жизнь и профессиональные филологические интересы, у Андрея — джазовый). Благодаря Дому дружбы нам удалось в 1970-80-е гг. и попутешествовать по Восточной Европе, причем не единожды и подолгу. Андрей — с фотоаппаратом. И всегда день-другой выделял для знакомства с новыми архитектурными проектами Германии (ГДР), Чехословакии, Венгрии.

Не раз говорил дома о необходимости перемен в стране, о том, что эти перемены обязательно произойдут («все будет — только нас не будет»). На вопрос моей мамы, откуда он все это знает, отвечал: «Читайте то, что читаю я».

Начало перестройки он застал и успел порадоваться потоку книг, выставкам, воздуху свободы. Возможности серьезно обсуждать с коллегами возведение храмов разных конфессий на Поклонной горе, — последнем объекте, к проектированию которого был причастен.

Работал Андрей в Моспроекте-2, больший период — в мастерской №5, но в последние годы в коллективе, проектирующем Музей Победы на Поклонной горе.

Объекты, которые проектировали, — Ново-Кировский проспект (ныне проспект Академика Сахарова), Президент-отель. Работала мастерская и над реконструкцией Павелецкого вокзала. Приезжая теперь на «Павелецкую», всегда вспоминаю, как рассчитывал Андрей подъем ступенек на вокзале, сообразуясь с шаговым удобством для человека. Так же и в парке Победы.

Работу свою любил, но простора для творчества, как всегда, мало было в официальном пространстве. Профессионалы, друзья и просто соседи ценили дизайнерские проекты Андрея, прислушивались к его мнению. (Мог зайти к соседям в доме, куда мы недавно переселились, и сказать, что ремонт им делают неважно и материалы не те. И все сделать самому).

Болезнь налетела неожиданно — в разгар творческих замыслов и самой жизни. Переносил непереносимое с мужеством и, когда мог, с улыбкой. Оберегая меня от «лишней» информации, все сам обсуждал с лечащим врачом, не желая переходить на лечение ни к кому другому: «С этим доктором о джазе поговорить можно…».

В последние месяцы распорядился детально: и где похоронить, и как без него поливать дома любимый цветок нефролепис (комнатный папоротник).

Кстати, возможно, вам будет небезынтересно узнать, что стела с колоколом на Николо-Архангельском кладбище при взгляде на нее с дорожки, по которой обычно проходим справа, превращается в православный крест (это задумка наших молодых архитекторов, работавших еще в советское время).

И вот еще одно мое удивление. Двадцать лет из прошедших тридцати 22 сентября в нашем доме собираются те, кто помнит Андрюшу. В один из первых поминальных сентябрей я с подругами, поджидая других гостей, читала вслух статью С. Аверинцева об отце Александре Мене. Тут пришел друг и коллега Андрея Сергей Ф. Я поторопилась с окончанием чтения. И вдруг услышала от Сергея: «Моя мама из семьи о. Алексея Мечева». Я ахнула, и тут же в голове пронеслось: «Я никогда не задумывалась, что друг Андрея — Сергей, а сына его зовут Алексей. Мы будто бы заново познакомились.

Сейчас, спустя тридцать лет, могу засвидетельствовать: все эти годы 22 сентября на могиле Андрея я нахожу свечи и православный крест, выложенный из белых цветов. Вот такая настоящая дружба с человеком (потомственным архитектором) из дома Мечевых.

Андрей часто снился мне, особенно регулярно первые два десятилетия. Он и сейчас приходит ко мне во сне, когда очень трудно. Утром, после такой встречи, чувствую себя обновленной и сильной.

А в одном из давних-давних снов 1990-х гг. я увидела Андрея в нашем храме долго беседующим с отцом Александром Борисовым…

 

[1] Набилковская богадельня — благотворительное учреждение в Москве, основанное в 1828 г.

[2] Дворец бракосочетаний на ул. Грибоедова (ныне М. Харитоньевский пер.).

 

 

                @Mail.ru  


© 2001 - . « »
Web-Master