Вернуться

Версия для печати  

Дни памяти о. Александра Меня


Афины и Иерусалим

 

Протоиерей Александр Мень — религиозный мыслитель, ученый, публицист — оставил десятки книг, сотни лекций, статей и писем. Его новаторские идеи всегда поднимали волну дискуссий среди современников, а сегодня это наследие требует еще большего осмысления. Как отец Александр Мень сближал религию и культуру, зачем активно занимался наукой и почему его приоритетом всегда был живой человек, обсуждали историки, издатели и культурологи на круглом столе «Отец Александр Мень и актуальные проблемы наук о человеке» в Библиотеке иностранной литературы имени М. И. Рудомино 21 сентября 2016 г.

 

Ирина Языкова

Оппозиция Афин и Иерусалима, заданная когда-то на заре христианства вопрошанием Тертуллиана, время от времени оказывается актуальной для христиан, решающих проблемы взаимодействия то с языческим миром, то со светской культурой, то с иными религиями. Например, в русской религиозной философии эта оппозиция рассматривалась как противопоставление веры и культуры. Не обошел эту тему и отец Александр Мень, и, как мне кажется, не столько даже в его книгах, но и в его личности в определенной мере эта оппозиция находит удивительное разрешение.

Напомню вопрошание Тертуллиана: «Что общего у Афин и Иерусалима? Что общего у Академии и Церкви? Наше учение берет начало с портика Соломона, который сам сообщил, что Господа следует искать в простоте сердца. Пусть обратят на это внимание те, кто представляет христианство стоицизмом и платонизмом».

Об этой оппозиции писали многие. Но для отца Александра, и он неоднократно говорил об этом в своих лекциях, ответ был очевиден: он был дан в истории. Причем, как минимум, дважды: в Александрии (перевод Септуагинты) и в Риме, ставшем центром мирового христианства. Христианству, был убежден отец Александр, изначально присущ универсализм: «Христианство соединило мудрость Афин и чаяния Востока с мечтой Рима о всеобщем "согласии"» (из книги «Сын Человеческий»).

Отец Александр писал, что святоотеческая традиция, собственно, и осуществила этот синтез Афин и Иерусалима, причем это подтверждают не только отцы-каппадокийцы, но и более ранние, которые сами были вовлечены в этот спор и доказывали превосходство христианства над языческой культурой. Но среди них были такие, которые, защищая Иерусалим, вовсе не отрицали достоинства Афин. Например, Иустин Мученик, заявлявший: «Многие греческие мудрецы были "христианами до Христа". ... И потому все, что сказано кем-нибудь хорошего, принадлежит нам, христианам». Это было близко и понятно отцу Александру, который также стремился не к противостоянию культур, но к их диалогу. Вместе с Иустином он мог бы сказать: «хотя Логос во всей своей полноте явился только во Христе, семя Логоса было посеяно во всем человечестве задолго до Христа». Он умел находить эти семена Логоса буквально во всех религиях и культурах.

Иустин Мученик, не случайно его называли также Философом, соединил в себе Афины и Иерусалим, образованность и веру, знания и мудрость. Точно также и отец Александр сочетал в себе глубокие знания и широкую эрудицию с глубокой библейской верой, открытость светской культуре и науке с преданностью Церкви, уважение к другим конфессиям и нехристианским религиям с укорененностью в православии.

Синтез Афин и Иерусалима отец Александр прослеживал во всей истории человечества, которую он рассматривал как путь поиска Бога. Какими бы ни были разными Афины и Иерусалим, они двигались в одну сторону. Эту мысль никогда не могли простить отцу Александру «ревнители веры», обвиняя то в ереси, то в оккультизме, в экуменизме, эклектизме и проч. Но в своем богословском видении отец Александр просто исходил из более высокой перспективы, чем его критики. Его видение, если можно так сказать, — это геометрия Лобачевского по сравнению с геометрией Эвклида, где параллельные прямые пересекаются. Как ни странно, но по этому принципу построен Парфенон: его колонны кажутся строго параллельными, на самом деле они под малым градусом наклонены внутрь здания, и если их продолжить, то на расстоянии многих тысяч километров, где-то в космосе, они пересекутся. Разве это не образ того, что все пути поисков Бога устремлены в одну точку?

Синтез Афин и Иерусалима для отца Александра был не только возможен, но и необходим, эта мысль с яркой очевидностью предстает во многих его лекциях. Святые отцы, говорил он, «воцерковили языческую культуру», при этом он сам воцерковлял людей советской культуры, одновременно просвещая их, потому что Советский Союз был одинаково далек и от Афин с их высокой культурой, и от Иерусалима с его глубокой верой. Россия гордо нарекла себя «Третьим Римом», поставив себя и над Афинами, и над Иерусалимом. Но, как выразился однажды философ Григорий Померанц, «Рим был уж больно третьим». И к советскому времени это стало особенно очевидно (это уже даже не булгаковская «осетрина второй свежести»!).

И в связи с нашей проблематикой, в которой к оппозиции Афин и Иерусалима прибавляется еще и Рим, хочу отметить, что для отца Александра куда более остро стоял вопрос: «Христос или Кесарь». Тот же вопрос был остро актуален и для Владимира Соловьева, которого отец Александр считал своим учителем.

 

О, Русь! в предвиденье высоком

Ты мыслью гордой занята;

Каким же хочешь быть Востоком:

Востоком Ксеркса иль Христа?

 

У отца Александра на эту тему есть статья «Религия, "культ личности" и секулярное государство» (1989), где он говорит о религиозных истоках тоталитаризма, о языческой и магической сущности культа личности. И он приходит к выводу, что этому противостоят и Афины с их античной демократией, и Иерусалим с библейской теократией. Вот снова пересечение, в котором очевидно, что на глубинном уровне культура и вера не противостоят друг другу, а противостоят бескультурью и безверию, и им противостоит та серая масса, в которой человек перестает быть значимой единицей, именно она и дает почву для тоталитаризма. («Единица — ноль, единица — вздор, тоньше комаринного писка», как писал певец революции Маяковский).

Вопрос об Афинах и Иерусалиме сегодня чаще всего ставится в плоскости отношений Церкви и светской культуры. И тут последователей Тертуллиана немало, воцерковляясь, они начинают сначала отрицать светскую культуру, воевать с ней, а потом приходят к отрицанию и церковной культуры, принимая за нее тот набор стереотипов и форм, который сложился за последние десятилетия. А в глубине они отрицают сам принцип культуры, то есть творчество, свободу, красоту и т. д. И мы видим, что вместо церковной культуры у нас торжествует бескультурье, обскурантизм, дилетантизм, китч и, в конце концов, махровое язычество, современная православная культура вырождается в культуру массовую, где вера во Христа растворяется в мутном полуязыческом потоке.

Отец Александр трудился как пастырь и как просветитель (в самом высоком смысле слова), чтобы мы могли достичь высоты Иерусалима и вместить широту Афин.

И закончить хочется фрагментом из лекции отца Александра, прочитанной им в театре-студии «Hа досках» (1998).

«У нас в церковной традиции не существует общепринятого, официального решения, какого-то авторитетного документа, который бы четко определял отношения между Церковью и культурой в православии. Это-то и дает возможность людям, не знающим церковной тысячелетней традиции, моделировать церковное отношение к культуре в связи с собственными комплексами, собственными личными трудностями индивидуального пути и разочарованиями, осознанием своих жизненных неудач — и это создает ущербность, которая крайне вредна для духовной жизни.

Итак, сразу поставим вопрос радикально. Противостоят ли вера и культура? Если мы возьмем самые разные произведения культуры — египетские пирамиды, древнегреческие храмы, "Илиаду" и "Одиссею", "Божественную комедию" Данте или эпос Бальзака "Человеческая комедия", — то в каждом из произведений архитектуры, поэзии, живописи, всегда в основе лежит вера, взгляд человека на мир, на себя, на Вечное и Божественное. Каким образом человек понимает соотношение этих трех начал, таким образом строит он свои здания, создает свои произведения искусства. (...)

Если бы вся культура не была языком духа, языком Церкви, то не было бы ни Андрея Рублева, ни создателей древнерусских храмов, ни создателей святой Софии Константинопольской, ни поэм, сочиняемых бесчисленными известными и неведомыми поэтами от древности христианства до наших дней. (...)

Был момент в истории, когда появился второй источник духовности, кроме христианства, в Европе и у нас; этим источником стала античность. Hо если Отцы Церкви античность переосмысляли или, как говорят, воцерковляли, насыщали ее новым духом, подходили к ней творчески, распоряжаясь как хозяева, то в эпоху Ренессанса античность стала вызывать некое подобострастное отношение, она стала эталоном. И не надо никого обвинять: мы, христиане, должны винить самих себя, потому что медленно развивался дух в средневековой Церкви, языческое наследие опутывало христианское сознание. (...)

Познание, творчество, личностное достоинство — это высокая привилегия человека, и только на этих основаниях возможна культура. И культура всегда творится личностью. Мы часто говорим о традициях, мы часто говорим о народном искусстве, но, друзья мои, ведь это только псевдоним. Hародное искусство — это значит анонимное искусство. Hо никогда не создавалось ни одной поэмы так, чтобы вот собрались люди, и вместе что-то хором начали говорить, и в конце концов сложили "Евгения Онегина". Должен быть поэт, и он должен вдохновиться.

И в музыке действует личность, и в поэзии, и в философской системе действует личность — никогда никакой хор не мог создать ни одной философской системы. Почему же это так? Для нас ответ ясен: потому что первоисточник, Творец — это личность»[1].

 

Фотографии Светланы Журавлsевой и с сайта http://alexandermen.ru/

 

[1] Александр Мень. Радостная весть. 1991. С. 241–247.

 

 

                @Mail.ru  


© 2001 - . « »
Web-Master